Лоис МакМастер Буджолд 
Барраяр

Барраяр – 2

Аннотация

Lois McMaster Bujold. Barrayar.1991. Перевод: Екатерина Грошева, Анна Ходош. 
Удостоенный премии «Хьюго» как лучший роман 1991 года «Барраяр» продолжает цикл романов Лоис Макмастер Буджолд о Майлзе Форкосигане. В книге рассказывается о заговоре Вейдла Фордариана, приведшем к кровопролитной гражданской войне, которая, благодаря Корделии Нейсмит — Форкосиган, получила неожиданную развязку.

Лоис МакМастер БУДЖОЛД
БАРРАЯР
Barrayar

Глава 1

«Мне страшно». Отодвинув портьеру, Корделия глядела через окно на залитый солнцем двор резиденции Форкосиганов. Длинный серебристый лимузин, миновав шипастую чугунную ограду и заросли земного кустарника, въехал на дугообразную подъездную аллею и затормозил у парадного крыльца. Правительственный автомобиль. Открылась задняя дверца, и из машины вышел человек в зеленом мундире. Хотя с высоты третьего этажа видна была только его макушка, Корделия сразу узнала командора Иллиана — темноволосого и, как всегда, с непокрытой головой. Он прошагал под навес крыльца, скрывшись из поля зрения. «Наверное, мне незачем волноваться — до тех пор, пока Имперская служба безопасности не приедет за нами посреди ночи». Но где-то глубоко под сердцем остался осадок страха. «Зачем я вообще прилетела на Барраяр? Что я сделала с собой, со своей жизнью?»
В коридоре послышались тяжелые шаги, и дверь гостиной, скрипнув, приоткрылась. Сержант Ботари просунул голову в щель и удовлетворенно хмыкнул, обнаружив Корделию.
— Миледи. Пора идти.
— Благодарю, сержант. — Она отпустила край портьеры и напоследок оглядела себя в зеркале, висевшем над старинным камином. Трудно поверить, что здесь люди все еще сжигают растительный материал для высвобождения тепла.
Она вздернула подбородок над жестким кружевным воротником блузы, одернула рукава бежевого жакета и бездумно расправила коленом подол длинной пышной юбки, какие носили здесь женщины форского сословия. Юбка тоже была бежевой, в тон жакету — этот цвет успокаивал Корделию, напоминая ей полевую форму Бетанского астроэкспедиционного корпуса. Она провела рукой по волосам — рыжие кудри были расчесаны на пробор и заколоты по бокам двумя эмалевыми гребнями, свободно ниспадая по плечам до середины спины. Из зеркала на нее глядела сероглазая бледная женщина. Нос малость великоват, да и подбородок чуть длиннее, чем следует, но с чисто практической точки зрения — очень даже неплохое лицо.
Ну, если она захочет выглядеть элегантной, ей достаточно встать рядом с сержантом Ботари. Его двухметровая фигура угрюмо маячила рядом с ее отражением. Корделия всегда считала себя высокой женщиной, но сержанту ее макушка едва доставала до плеча. Его лицо напоминало морду горгульи — крючконосое, скрытное, настороженное, а короткая военная стрижка прямо-таки преступно подчеркивала бугристость черепа. Даже элегантная темно-коричневая ливрея, расшитая серебряными гербами Форкосиганов, не спасала Ботари от уродства. «Но с практической точки зрения — очень даже хорошее лицо».
Ливрейный слуга. Что за странное понятие. Чему он служит? «Ну, для начала, жизни, благосостоянию и священной чести нашей». Она приветливо кивнула его отражению в зеркале и последовала за ним через лабиринт резиденции Форкосиганов.
Ей надо как можно скорее научиться ориентироваться в этом громадном здании. Как неловко — заблудиться в собственном доме и спрашивать дорогу у какого-нибудь проходящего мимо охранника или слуги. Причем посреди ночи, завернувшись в полотенце после душа. «Я была навигатором скачкового корабля. Правда-правда». Уж если она могла совладать с пятимерным пространством, то с какими-то тремя измерениями просто грех не справиться.
Они вышли на верхнюю площадку широкой винтовой лестницы, грациозно сбегавшей вниз, к выложенному черно-белой мозаикой холлу. Легкие шаги Корделии вторили тяжелой поступи Ботари. Из-за пышной юбки ей казалось, будто она спускается с парашютом.
У подножия лестницы стоял, опираясь на трость, высокий молодой человек. Заслышав их шаги, он поднял голову и добродушно улыбнулся Корделии. Лицо лейтенанта Куделки было столь же правильным и милым, сколь лицо Ботари — узким и необычным, и даже морщинки боли, избороздившие уголки глаз и рта, не смогли состарить его. Он был одет в повседневную зеленую форму — точно такую же, как у командора СБ Иллиана, если не считать знаков различия. Корделия знала, что длинные рукава и высокий ворот мундира скрывают узор тонких красных шрамов, покрывающих половину его тела. Обнаженный Куделка мог бы служить наглядным пособием на лекции по изучению структуры нервной системы: каждый шрам соответствовал погибшему нервному волокну, извлеченному и замененному искусственным — тончайшей серебряной нитью. Лейтенант Куделка еще не успел как следует привыкнуть к своей новой нервной системе. «Скажем начистоту: здешние хирурги — неуклюжие и невежественные мясники». Их работа явно недотягивала до бетанских стандартов. Корделия постаралась ничем не выдать своих мыслей.
Куделка резко повернулся и кивнул Ботари.
— Привет, сержант. Доброе утро, леди Форкосиган.
Ее новое имя все еще звучало непривычно для ее ушей, неестественно. Она улыбнулась в ответ:
— Доброе утро, Ку. Где Эйрел?
— В библиотеке вместе с командором Иллианом — они выбирают место для установки нового защищенного комм-пульта. Это займет немного времени. А, вот и они, — кивнул он в сторону арки, откуда донесся звук шагов. Корделия проследила за его взглядом. Иллиан — хрупкий, невзрачный и деликатный — полностью терялся рядом со своим спутником — мужчиной лет сорока с лишним, который был воистину блистателен в своем парадном зеленом мундире. Вот ради кого она прилетела на Барраяр.
Лорд Эйрел Форкосиган, адмирал в отставке. Вернее, был в отставке — вплоть до вчерашнего дня. Вчера их жизнь определенно перевернулась вверх дном. «Но мы как-нибудь сумеем приземлиться на ноги, уж будьте уверены». В каждом движении крепко сбитой и мощной фигуры сквозила скрытая энергия. Темные волосы Форкосигана слегка посеребрила седина, тяжелый подбородок украшал старый изогнутый шрам. Серые глаза были сосредоточенно-задумчивы, но при виде Корделии они засияли.
— Доброго вам утра, миледи, — воскликнул он, беря ее за руку. Сами слова были довольно сдержанными, но ясные глаза светились откровенной, искренней любовью. «В этих двух зеркалах я прекрасней всех на свете, — с теплотой подумала Корделия. — Они льстят мне гораздо больше, чем то зеркало, в котором я видела себя минуту назад. Пожалуй, отныне я буду смотреться только в них». Его широкая ладонь была почти горячей — приятное, живое тепло, охватившее ее прохладные тонкие пальцы. * Мой муж  *. Вот это понятие укоренилось в ее сознании так же легко, как ладно и непринужденно ее рука легла в его ладонь; хотя ее новое имя, «леди Форкосиган», по-прежнему отскакивало от Корделии.
Она на мгновение охватила взором стоявших рядом Ботари, Куделку и Форкосигана. «Трое ходячих инвалидов. Плюс я, женщина из вспомогательных войск». Уцелевшие. Каждый из них получил почти смертельные ранения в прошедшей эскобарской войне: у Ку изувечено тело, у Ботари — разум, у Форкосигана — дух. «Жизнь продолжается. Шагай вместе с нею или умри. Неужели мы все наконец начинаем выздоравливать?» Она надеялась, что так.
— Готова идти, милый капитан? — спросил ее Форкосиган. Его мягкий баритон оттенял гортанный барраярский акцент.
— Настолько, насколько это возможно.
Иллиан и лейтенант Куделка направились к выходу. Рядом с быстро шагавшим Иллианом нетвердая походка Куделки была особенно заметна, и Корделия озабоченно нахмурилась. Она взяла Форкосигана под руку, и они пошли следом, оставив дом на попечение Ботари.
— Что намечено на ближайшие дни? — спросила Корделия.
— Ну, сначала, конечно, эта аудиенция, — отозвался Форкосиган. — Далее у меня запланировано несколько встреч. Это организует граф Фортала. Через несколько дней будет получено одобрение Объединенного совета, и затем меня приведут к присяге. У нас не было регентства уже сто двадцать лет — одному Богу известно, что за церемониал они раскопают в своих архивах.
Куделка уселся на переднем сидении рядом с водителем, тоже одетым в форму, а командор Иллиан расположился расположился в салоне, напротив Корделии и Форкосигана. По толщине закрывшегося над ними прозрачного колпака Корделия догадалась, что автомобиль бронирован. Иллиан подал знак водителю, и они плавно выехали на улицу. В салон не проникало почти ни звука.
— Регент-консорт, — Корделия попробовала эти слова на вкус. — Это мой официальный титул?
— Да, миледи, — ответил Иллиан.
— С ним связаны какие-нибудь служебные обязанности?
Иллиан перевел взгляд на Форкосигана, и тот ответил:
— Хм… И да, и нет. Предстоит множество церемоний, которые с твоей стороны было бы весьма любезно посетить. Начиная с похорон императора, которые будут чрезвычайно утомительны для всех — за исключением разве что самого императора Эзара, который вот-вот испустит дух. Не знаю, назначил ли он для этого определенный день и час, но от него всего можно ожидать. Что касается общественных обязанностей, то ты можешь взять на себя столько, сколько сама пожелаешь. Речи и церемонии, важные бракосочетания, крестины и похороны, встречи с делегациями из округов — короче, связи с общественностью. То, что с таким блеском удается вдовствующей принцессе Карин. — Форкосиган остановился, заметив ужас в глазах жены, и поспешно добавил, — Или, если захочешь, ты можешь вести сугубо частную жизнь. У тебя сейчас для этого есть прекрасный предлог… — его рука, обнимавшая ее талию, незаметно погладила ее все еще плоский живот. — И, по правде говоря, я бы предпочел, чтобы ты себя не слишком утруждала. А с политической точки зрения… Мне бы очень хотелось, чтобы ты стала моим посредником во взаимоотношениях с вдовствующей принцессой и… юным императором. Подружись с ней, если сможешь; она очень замкнутая женщина. Воспитание мальчика — жизненно важный вопрос. Мы не имеем права повторить ошибку Эзара Форбарры.
— Я попробую, — вздохнула она. — Чувствую, нелегко это будет — сойти за барраярского фора.
— Только не принуждай себя. Я вовсе не хочу, чтобы ты чувствовала себя несвободной. Кроме того, есть еще один аспект.
— Почему меня это не удивляет? Ладно, продолжай.
Он помедлил, тщательно подбирая слова:
— Когда покойный кронпринц Серг назвал графа Форталу «липовым прогрессистом», это вовсе не было полным вздором. Больнее всего задевают оскорбления, в которых есть доля правды. Граф Фортала пытался сформировать прогрессистскую партию из одних только верхних слоев общества. Из людей, имеющих вес, как выразился бы он. Ты видишь небольшой изъян в его рассуждениях?
— Изъян величиною примерно с каньон Хогарта на моей родине? Да.
— Ты бетанка, и к тому же знаменита на всю Галактику.
— Ой, да брось.
— Таковой тебя считают здесь. Похоже, ты не вполне осознаешь, как тебя у нас воспринимают. Мне это, кстати, очень лестно.
— Я надеялась остаться в тени. Да и с чего мне быть популярной — после того, что наши сделали с вами при Эскобаре?
— Это особенность национального менталитета — мои соотечественники простят храброму вояке практически что угодно. А ты как бы объединяешь в себе два враждующих лагеря — военную аристократию и прогалактический плебс. По-моему, с твоей помощью я мог бы перетянуть на нашу сторону всех умеренных из Лиги защиты простолюдинов. Если, конечно, ты согласишься разыграть мои карты.
— Праведное небо! И давно ты об этом думал?
— О самой проблеме — давно. А о твоей роли в ее разрешении я подумал только сегодня.
— И что, ты прочишь мне роль номинального вождя какой-нибудь конституционной партии?
— Нет-нет. Как раз этого я под присягой поклянусь не допустить. Передать принцу Грегору императорский титул без реальной власти — значило бы нарушить дух моей клятвы. Чего я хочу… чего я хочу, так это найти способ привлечь на императорскую службу лучших представителей всех сословий, партий и этнических групп. Форы — слишком малая группа, чтобы можно было черпать таланты только оттуда. Привнести в правительство лучшее, что есть в армии — возможность продвижения по службе вне зависимости от происхождения. Император Эзар пытался проделать что-то в этом духе, усиливая министерства в ущерб графам, но у него получился перекос в другую сторону. Графы лишились всякого влияния, а в министерствах процветает коррупция. Но должен же быть какой-то способ привести их в равновесие!
Корделия вздохнула.
— Пожалуй, нам остается лишь согласиться на том, что полного согласия мы не достигли — я имею в виду, относительно конституции. Никто не назначал меня регентом Барраяра. Но предупреждаю: я буду пытаться тебя переубедить.
Слушавший их Иллиан удивленно вскинул бровь. Корделия устало откинулась на спинку сиденья и уставилась в окно, за которым проносились улицы барраярской столицы, Форбарр-Султаны. Четыре месяца назад она выходила замуж не за регента Барраяра, а за простого отставного военного. Да, конечно, мужчины обычно меняются после женитьбы, и чаще в худшую сторону, но чтобы… так сильно? И так быстро? «Таких пунктов не было в моем контракте, сэр».
— Какое исключительное доверие оказал тебе вчера император Эзар, назначив регентом. Он не показался мне таким безжалостным прагматиком, каким ты его расписал, — заметила она.
— Ну, это действительно был жест доверия, однако он был продиктован необходимостью. Стало быть, ты не уловила смысла того, что капитан Негри приписан к принцессе и ее сыну.
— Нет. А что, был какой-то скрытый смысл?
— О да, и вполне очевидный. Негри остается в своей прежней должности шефа Имперской службы безопасности. Он, конечно, будет докладывать мне, а не четырехлетнему мальчику. Командор Иллиан на самом деле будет всего лишь его помощником, — Форкосиган с Иллианом обменялись легкими ироничными поклонами. — Но нет никакого сомнения в том, на чьей стороне окажется Негри, если я… хм, тронусь умом и начну претендовать на императорский титул в дополнение к императорской власти. У него несомненно есть на этот случай секретный приказ ликвидировать меня.
— О-о. Ну, я заверяю тебя, что у меня нет ни малейшего желания становиться императрицей Барраяра. На случай, если ты в этом сомневался.
— Ничуть.
Автомобиль притормозил у ворот в каменной ограде. Четверо охранников тщательно досмотрели их, проверили пропуск Иллиана и дали разрешение ехать. Все эти охранники — и здесь, и в резиденции Форкосиганов — от кого они их охраняют? Надо полагать, от других барраярцев, живущих в этом политически раздробленном обществе. В голове у нее вертелась одна фраза, услышанная как-то от старого графа и очень насмешившая ее: «Если кругом столько навоза, значит, где-то поблизости пони». Очень барраярская пословица. На Колонии Бета лошади практически неизвестны, их можно найти разве только в зоопарке. «Если кругом столько охранников… Но если я никому не враг, то откуда у меня враги?»
Иллиан, уже несколько минут ерзавший на своем сидении, наконец заговорил.
— Я прошу, сэр, — осторожно обратился он к Форкосигану, — и даже умоляю вас пересмотреть свое решение и поселиться здесь, во дворце. Проблемы безопасности… мои проблемы, — он слегка улыбнулся (улыбка явно вредила его имиджу — его курносая физиономия сразу становилась до неприличия мальчишеской), — будет гораздо проще решать здесь.
— И какие помещения вы бы мне предложили? — поинтересовался Форкосиган.
— Ну, когда… Грегор станет императором, они с матерью переедут в императорские апартаменты. Комнаты Карин освободятся.
— Вы имеете в виду — комнаты принца Серга, — мрачно поправил Форкосиган. — Пожалуй… я предпочту сделать своей официальной резиденцией особняк Форкосиганов. Мой отец все больше времени проводит в провинции, в Форкосиган-Сюрло — не думаю, что он станет возражать, если мы его немного потесним.
— Я не могу одобрить эту идею, сэр. Исключительно из соображений безопасности. Дом расположен в старой части города, планировка улиц там — точно лабиринт. Под этим районом проходит по крайней мере три сети туннелей, оставшихся от прежних канализационных и транспортных систем, и еще рядом слишком много новых высотных зданий, откуда ваш дом легко… э-э… просматривается. Для обеспечения самой минимальной защиты понадобится по крайней мере шесть постоянных патрулей.
— У вас достаточно людей?
— Ну… да.
— Значит, особняк Форкосиганов. — Видя огорчение Иллиана, Форкосиган утешил его: — Может, для безопасности это и не слишком хорошо, но зато полезно для пропаганды: отличное свидетельство… хм… солдатской скромности нового регента. И вдобавок уменьшит опасения насчет дворцового переворота.
В этот самый момент они подъехали к вышеупомянутому дворцу. Рядом с громадой императорской резиденции особняк Форкосиганов показался бы крошечным. Распростершиеся крыла здания складывались из многочисленных флигелей высотой в два-четыре этажа, которые то тут то там венчали островерхие башенки. Пристройки различных эпох пересекались и теснили друг друга, образуя то широкие дворы, то крошечные уютные дворики: некоторые весьма гармоничные, некоторые — довольно беспорядочные. Восточный фасад, выполненный в наиболее однородном стиле, был украшен плотной каменной резьбой. Северная сторона, выходившая окнами на изысканный английский сад, была более разностильной. Западное крыло было самым древним, южное же было построено сравнительно недавно.
Машина остановилась у подъезда южной стороны, и Иллиан провел своих спутников мимо еще одного поста охраны наверх по широкой каменной лестнице. Поднимались они медленно, подлаживаясь под неуверенный шаг лейтенанта Куделки. Куделка глянул на них с виноватой гримасой, а затем вновь сосредоточенно — или стыдливо? — опустил голову. «В этом доме что, даже лифта нет?» — с раздражением подумала Корделия. На другом конце этого каменного лабиринта, в комнате с окнами на северный парк, на громадной старинной постели лежит умирающий белый старик…
Поднявшись на второй этаж, они вошли в широкий коридор, весь застеленный коврами и увешанный картинами. Стоявшие вдоль стен столики были загромождены всяческими безделушками — видимо, произведениями искусства. Здесь их ожидал капитан Негри — суровый коренастый офицер, зловещая легенда с непроницаемым лицом. Он вполголоса беседовал с молодой светловолосой женщиной. Со знаменитым (или даже одиозным) шефом барраярской службы безопасности Корделия познакомилась накануне, сразу после того, как в северном крыле дворца состоялись исторические переговоры Форкосигана с императором Эзаром Форбаррой, готовящимся оставить этот мир.
И вот сейчас этот великий человек, служивший императору телом и кровью большую часть своей жизни, почтительно склонился к руке Корделии, и его «миледи» прозвучало без всякого сарказма — или, по крайней мере, не более иронично, чем любое другое из его высказываний. Его собеседница — высокая мускулистая блондинка в простом штатском платье — глядела на Корделию с большим любопытством.
Форкосиган и Негри обменялись краткими приветствиями — как люди, знающие друг друга уже так давно, что все формальные любезности в их разговоре успели спрессоваться в некий лаконичный стенографический код.
— А это мисс Друшнякова. — Негри не столько представил, сколько обозначил незнакомку, небрежно махнув рукой в ее сторону.
— И кто же такая эта Друшнякова? — спросила Корделия с веселым отчаянием. Казалось, все вокруг осведомлены обо всем, и лишь она одна ничего не понимает. Впрочем, Негри не позаботился представить и лейтенанта Куделку; Куделка и Друшнякова то и дело исподтишка поглядывали друг на друга.
— Я служительница внутренних покоев, миледи, — Друшнякова склонила голову, изобразив легкий реверанс.
— И чему же вы служите? Помимо покоев.
— Принцессе Карин, миледи. Это — моя официальная должность. В штате капитана Негри я числюсь как телохранитель первого класса. — Трудно было сказать, которым из званий она гордится больше, но Корделия подозревала, что скорее последним.
— Должно быть, вы мастер своего дела, раз он так высоко вас отличает.
Польщенная девушка улыбнулась:
— Спасибо, миледи. Я стараюсь.
Они проследовали за Негри в длинную, залитую солнцем комнату, многочисленные окна которой выходили на юг. Глядя на пестрое собрание мебели, Корделия гадала, было ли это бесценным антиквариатом или потрепанным старьем. Они прошествовали в дальний конец комнаты, где на обтянутом желтым шелком диванчике чинно восседала женщина, серьезно и несколько напряженно наблюдавшая за их приближением.
Вдовствующая принцесса Карин оказалась худенькой женщиной лет тридцати. Ее роскошные темные волосы были убраны в изысканную прическу, хотя покрой ее серого платья был довольно простым. Простым, но безупречным. Темноволосый мальчик лет четырех, растянувшись на полу, втолковывал что-то игрушечному стегозавру размером с кошку, который лопотал в ответ. Принцесса велела ему встать, выключить игрушку и сесть рядом. Малыш послушно забрался на диван и замер, по-прежнему крепко сжимая усаженную на колени зверушку. Корделия с облегчением отметила, что маленький принц был одет разумно, по возрасту — в практичный и удобный костюмчик.
Негри официально представил Корделию августейшим особам. Корделия не знала, следует ли ей поклониться, сделать реверанс или отдать честь, и в конце концов просто коротко склонила голову — на тот же манер, что и Друшнякова. Торжественно-серьезный Грегор взирал на нее довольно настороженно, и она улыбнулась ему, надеясь, что улыбка получится дружелюбно-успокаивающей.
Форкосиган опустился на колено перед мальчиком — только Корделия видела, как Эйрел сглотнул — и произнес:
— Вы знаете, кто я, принц Грегор?
Грегор прижался к матери и вопросительно глянул на нее. Та поощрительно кивнула.
— Лорд Эйрел Форкосиган, — ответил мальчик тоненьким голоском.
Форкосиган расслабил судорожно сжатые руки и смягчил тон своего голоса, стараясь умерить бьющую через край энергию.
— Ваш дед попросил меня стать вашим регентом. Кто-нибудь объяснил вам, что это значит?
Грегор молча помотал головой. Приподняв бровь, Форкосиган бросил на Негри взгляд, в котором читался легкий упрек. Негри остался совершенно невозмутим.
— Это значит, что я буду исполнять обязанности вашего дедушки, пока вы не достигнете совершеннолетия — двадцати лет. Вместо вашего дедушки я буду заботиться о вас и о вашей матери, и прослежу за тем, чтобы вы получили надлежащее образование и были подготовлены к тому, чтобы справляться со своими обязанностями не хуже, чем ваш дедушка. Чтобы вы стали хорошим правителем.
Знает ли этот малыш, что такое «правитель»? Форкосиган осторожно избегал говорить «вместо вашего отца», сухо отметила про себя Корделия. Вообще не упоминал принца Серга. Серг того и гляди вовсе исчезнет из барраярской истории — так же бесследно, как он был распылен во время орбитального сражения.
— А пока, — продолжал Форкосиган, — ваша задача — хорошо учиться и слушаться маму. Сумеете справиться с этим?
Грегор сглотнул и кивнул.
— Я думаю, вы отлично справитесь, — тут Форкосиган решительно кивнул мальчику — точно так же, как он кивал своим подчиненным-офицерам, и поднялся.
«Ты тоже отлично справишься, Эйрел,» — подумала Корделия.
— Пока вы здесь, сэр, — начал Негри, выдержав надлежащую паузу на случай, если регент захочет сказать что-нибудь еще, — не могли бы вы заскочить на минутку в оперативный отдел? Я хотел бы ознакомить вас с парой рапортов. Последние сообщения из Даркоя свидетельствуют о том, что граф Форлакиал был уже мертв, когда его резиденция загорелась, что проливает новый свет — или бросает тень — на это дело. И еще надо решить вопрос о реорганизации Министерства политвоспитания…
— Да нет, о его расформировании, — буркнул Форкосиган.
— Как вам угодно. И, как всегда, очередной саботаж на Комарре…
— Хорошо, я понял. Идем. Корделия, э-э…
— Возможно, леди Форкосиган пожелает остаться и побыть здесь некоторое время, — подсказала принцесса Карин с едва различимой иронией.
Форкосиган бросил на нее признательный взгляд:
— Благодарю, миледи.
Проводив взглядом удалившихся мужчин, принцесса слегка расслабилась.
— Отлично. Я надеялась побеседовать с вами тет-а-тет. — Лицо ее заметно оживилось, она устремила на Корделию долгий изучающий взгляд. По безмолвному жесту матери Грегор соскользнул с дивана и, вопросительно поглядывая на них, вернулся к своей игре.
Друшнякова нахмурилась вслед ушедшим.
— Что такое с этим лейтенантом? — спросила она Корделию.
— Лейтенант Куделка попал под луч нейробластера, — сдержанно ответила Корделия, не зная, что скрывается за странным тоном девушки — неодобрение или что-то еще. — Год назад, когда он служил с Эйрелом на «Генерале Форкрафте». Его лечили, но, похоже, восстановление нервной системы было выполнено ниже уровня галактических стандартов. — Она прикусила язык, боясь, что ее слова могут быть восприняты как критика в адрес хозяйки дома. Не то что бы, конечно, принцесса Карин была в ответе за сомнительное качество барраярской медицины.
— О, значит, не на эскобарской войне? — спросила Друшнякова.
— Фактически, в некотором роде это был первый выстрел эскобарской войны. Хотя вы, наверное, назвали бы это «дружественным обстрелом». — Что за дикий оксюморон.
— Леди Форкосиган — или, правильнее будет сказать, * капитан Нейсмит  * — была там, — заметила принцесса Карин. — Она-то знает.
Корделии трудно было прочесть выражение ее лица. В какие еще из пресловутых докладов Негри была посвящена принцесса?
— Как это ужасно для него! А прежде он, по-видимому, был весьма атлетичным, — заметила телохранительница.
— Да, был. — Ощетинившаяся было Корделия расслабилась и благосклонно улыбнулась девушке. — По-моему, нейробластер — мерзкое оружие. — Она рассеянно потерла нечувствительный участок на бедре, когда-то чуть задетый нейробластером — хорошо еще, что излучение не проникло под подкожный жир и не повредило функции мышц. Ей, конечно, следовало бы подлечить это еще до отлета из дома, а теперь уж ничего не поделаешь…
— Присаживайтесь, леди Форкосиган, — принцесса Карин похлопала по дивану рядом с собой, где только что сидел будущий император. — Дру, не отведешь ли ты Грегора на ленч?
Друшнякова понимающе кивнула, словно уловив в этой простой просьбе некое зашифрованное сообщение, взяла мальчика за руку и увела с собой. Из-за закрывшейся двери долетел его детский голосок:
— Друши, а можно мне пирожное с кремом? И еще одно — для Стегги?
Корделия робко села рядом с принцессой, размышляя о докладах Негри и о барраярской дезинформации относительно недавней кампании по завоеванию планеты Эскобар, закончившейся полным провалом. Эскобар, добрый сосед и союзник Колонии Бета… оружие, уничтожившее кронпринца Серга вместе с его кораблем в пространстве у Эскобара, было геройски доставлено через барраярскую блокаду некоей Корделией Нейсмит, капитаном Бетанского Астроэкспедиционного корпуса. Эта часть правды была проста и известна всем, извиняться за нее не приходилось. А вот закулисные события, происходившие в высшем барраярском командовании, таят в себе немалую опасность. * Каверзные  * секреты — вот подходящее для них слово. Ненадежные и опасные, как неумело хранимые токсичные отходы.
К величайшему изумлению Корделии, принцесса подалась вперед, схватила ее правую руку, поднесла к губам и крепко поцеловала.
— Я поклялась, — с жаром проговорила Карин, — что поцелую руку, сразившую Геса Форратьера. Спасибо вам. Спасибо. — Голос ее срывался от еле сдерживаемых слез, лицо светилось искренней благодарностью. Затем она выпрямилась, снова овладев собой, и решительно кивнула. — Спасибо вам. Благослови вас Бог…
— Э-э… — Корделия потерла тыльную сторону ладони. — Хм. Я… эта честь принадлежит не мне, миледи. Я присутствовала при том, как адмиралу Форратьеру перерезали горло, но он погиб не от моей руки.
Руки Карин сжались в кулаки, глаза ее засияли.
— Значит, это был все-таки лорд Форкосиган!
— Нет! — Корделия досадливо сжала губы. — Негри следовало бы оказать вам правдивый доклад. Это сержант Ботари. Тогда он спас мне жизнь.
— Ботари? — Карин ошарашенно выпрямилась. — Чудовище Ботари, безумный ординарец Форратьера?
— Я была не против взять его вину на себя, — пояснила Корделия. — ведь если бы о его поступке стало известно общественности, командование было бы вынуждено казнить его за убийство и мятеж, а так он остался цел. Но я… я не могу присваивать заслуженные им похвалы. Я передам ему вашу благодарность, но не уверена, что он помнит о происшедшем. После войны, прежде чем отправить в отставку, его подвергли какой-то чудовищной психотерапии — тому, что вы, барраярцы, называете терапией, — Корделия опасалась, что психотерапия была у них на том же уровне, что и нейрохирургия, — и я так понимаю, что и до этого он был, хм, не совсем нормален.
— Да, — подтвердила Карин. — Я считала, что он — раб Форратьера.
— Он сумел… сумел переступить через рабство. Думаю, более героического поступка мне видеть не доводилось. Вырваться из трясины зла и безумия, чтобы заслужить… — смущенная Корделия остановилась на полуслове, так и не договорив: «…заслужить прощение». Помолчав, она спросила: — Вы вините адмирала Форратьера в… э-э, совращении принца Серга? — Покуда они дышали одним воздухом… «Никто не упоминает принца Серга. Он думал, что ему остается всего шаг до императорской власти, а теперь вот его просто… забыли».
— Гес Форратьер… — Карин судорожно сжала руки, — нашел в Серге единомышленника. Изобретательного сообщника в своих мерзких забавах. Может быть, не вся вина лежит на Форратьере. Я не знаю.
Честный ответ. Помолчав, Карин смиренно добавила:
— После того, как я забеременела, Эзар защищал меня от Серга. Я не виделась с мужем более года, а потом он погиб при Эскобаре.
«Пожалуй, мне тоже не стоит больше упоминать принца Серга».
— Эзар был могущественным защитником. Надеюсь, Эйрел окажется не хуже, — высказалась Корделия. Следует ли говорить об императоре Эзаре в прошедшем времени? Похоже, все остальные находят это вполне естественным.
Карин очнулась от задумчивости и вернулась к настоящему.
— Чаю, леди Форкосиган? — с улыбкой спросила она. Дотронувшись до миниатюрного комм-устройства, спрятанного в драгоценной брошке на плече, принцесса отдала соответствующие распоряжения. Видимо, приватная беседа была закончена. Теперь капитану Нейсмит надо сообразить, как леди Форкосиган следует вести себя на чаепитии у принцессы.
Грегор и телохранительница вернулись почти в то самое время, когда подали пирожные с кремом. Покорив сердца дам пылкими просьбами, Грегор ухитрился получить вторую порцию, но третью Карин решительно воспретила. Сын принца Серга казался вполне нормальным мальчиком, разве что слегка застенчивым в присутствии посторонних. Корделия наблюдала за ним и Карин с глубоким интересом. Материнство. Все с этим справляются. Насколько трудное это дело?
— Как вам нравится ваш новый дом, леди Форкосиган? — осведомилась принцесса, начиная вежливый разговор. Легкая светская беседа, никаких откровенных признаний. Не в присутствии детей.
Корделия задумалась над вопросом.
— Сельская местность близ Форкосиган-Сюрло просто прелестна. Такое живописное озеро — оно больше, чем любой открытый водоем на всей Колонии Бета, а Эйрел не находит в этом ничего особенного. Ваша планета чрезвычайно красива. — * Ваша планета  *. Не * моя планета  *? В ее сознании слово «дом» по-прежнему ассоциировалось с «Колонией Бета». И при этом она была бы счастлива навеки остаться там, на озере, в объятиях Форкосигана.
— А здешняя столица — ну, она гораздо многообразнее, чем любой город у нас до… на Колонии Бета. Хотя, — смущенно рассмеялась она, — здесь, по-моему, чересчур много солдат. В последний раз в окружении такого количества зеленых мундиров я была в лагере военнопленных.
— Мы все еще кажемся вам врагами? — поинтересовалась принцесса.
— О, вы перестали казаться мне врагами еще задолго до окончания войны. Просто жертвы, жертвы собственной слепоты.
— У вас очень проницательные глаза, леди Форкосиган. — Делая глоток, принцесса улыбнулась в чашку. Корделия моргнула.
— Когда граф Петр гостит в столице, резиденция Форкосиганов становится похожей на казарму, — заметила Корделия. — Все эти его ливрейные слуги… горничные сразу прячутся по углам. Кажется, я пару раз видела кого-то из них, но пока ни одной не поймала. Я, конечно, имею в виду барраярские казармы. Наша бетанская армия совсем другая.
— Женщины служат наравне с мужчинами, — произнесла Друшнякова. Что это блеснуло в ее глазах — уж не зависть ли?
— Обязанности распределяются строго в соответствии со способностями каждого, — согласилась Корделия. — Конечно, работа, связанная с физическими нагрузками, чаще достается мужчинам, но она отнюдь не придает им никакого исключительного статуса, на котором все здесь так помешаны.
— Уважение, — вздохнула Друшнякова.
— Ну, если люди рискуют своей жизнью ради общества, то вполне естественно, что они пользуются уважением, — ровно отозвалась Корделия. — Честно говоря, мне очень недостает моих подруг-офицеров. Сообразительных женщин-техников, с которыми я дружила дома. — Вот опять это каверзное словечко — «дом». — Здесь ведь тоже должны быть умные женщины, раз так много умных мужчин. Где же они все прячутся?
Тут Корделия прикусила язык, сообразив, что Карин может принять этот комментарий на свой счет. Добавлять «исключая присутствующих» значило бы еще более усугубить неловкость.
Но если даже Карин и отметила бестактность последнего замечания своей гостьи, то не подала вида, а от дальнейших промахов Корделия была спасена возвращением Эйрела и Иллиана. Вежливо распрощавшись, супруги отправились обратно в резиденцию Форкосиганов.

* * *

В тот же вечер командор Иллиан заявился в особняк Форкосиганов в сопровождении Друшняковой. Та несла большой чемодан и с любопытством глазела по сторонам.
— Капитан Негри откомандировал мисс Друшнякову для личной охраны супруги регента, — коротко объяснил Иллиан. Эйрел одобрительно кивнул.
Позже Друшнякова вручила Корделии запечатанное письмо на плотной кремовой бумаге. Удивленно вскинув брови, Корделия сломала печать и развернула листок. Почерк был мелким и аккуратным, подпись — четкой, без всяких завитушек.
«С наилучшими пожеланиями, — гласило послание. — Она вам подойдет. Карин».

Глава 2

Проснувшись на следующее утро, Корделия обнаружила, что Форкосиган уже ушел, и ей предстоит впервые провести целый день на Барраяре без его поддержки. Она решила посвятить этот день покупке, которую задумала накануне, глядя, как Куделка с трудом взбирается по винтовой лестнице. Она решила, что Друшнякова идеально подойдет на роль местного гида, необходимого для ее затеи.
Она оделась и отправилась искать свою телохранительницу. Найти ее оказалось несложно; Друшнякова сидела в коридоре у самой двери спальни, а при появлении Корделии она вскочила и вытянулась по стойке «смирно». Этой девушке определенно следует носить военную форму, решила Корделия: платье делает ее шестифутовую мускулистую фигуру слишком массивной. Корделия не знала, может ли она в качестве супруги регента учредить собственную ливрею, и за завтраком развлекалась придумыванием униформы, которая подчеркнула бы миловидность этой девушки с внешностью валькирии.
— Знаете, вы первая женщина-охранник, которую я встретила на Барраяре, — заметила Корделия, управляясь с кофе, яйцом и кашей — местным блюдом из крупы, которое, очевидно, представляло собой непременную часть здешнего завтрака. — Что вас привело вас на эту работу?
— Ну, на самом деле я не настоящий охранник, как ливрейные слуги… — «Ах, опять магия мундира». — Но мой отец и все трое братьев состоят на службе. А охрана — самое близкое к тому, чтобы стать настоящей военной вроде вас, миледи.
«Помешана на армии, как и все барраярцы».
— Ну и?…
— В юности я занималась спортивным дзюдо. Но я была слишком крупная, чтобы спарринговать с другими девушками. Не с кем было по-настоящему потренироваться, а без конца отрабатывать прием без партнера ужасно скучно. Мои братья, бывало, тайком протаскивали меня на свои тренировки — вот с этого-то все и началось, а дальше пошло-поехало. Еще в школе я два года подряд становилась чемпионкой Барраяра среди женщин. А три года назад к моему отцу пришел человек капитана Негри и предложил для меня работу. Вот тогда-то меня и обучили обращению с оружием. Оказалось, принцесса уже несколько лет просила подыскать ей женщину-охранника, однако им было довольно трудно найти такую, которая смогла бы выдержать все испытания. Хотя, — добавила она с самоуничижительной улыбкой, — женщине, которая в одиночку справилась с адмиралом Форратьером, вряд ли потребуются мои скромные услуги.
Корделия прикусила язык.
— Хм. Мне просто повезло. Кроме того, я сейчас предпочла бы воздержаться от физических нагрузок. Я ведь беременна, знаете ли.
— Знаю, миледи. Это было в одном из…
— …докладов капитана Негри, — договорила Корделия в унисон с ней. — Я в этом и не сомневалась. Наверное, он узнал об этом раньше меня.
— Да, миледи.
— Когда вы были ребенком, ваши увлечения поощряли?
— Не… не то что бы. Все думали, что я странная. — Друшнякова сильно нахмурилась, и Корделия поняла, что вызвала болезненные воспоминания. Она внимательно вгляделась в лицо девушки.
— Старшие братья?
Друшнякова в свою очередь тоже уставилась на нее, широко распахнув голубые глаза.
— Ну… да.
— Понятно. — «А я-то боялась Барраяра из-за того, что он делает со своими сыновьями. Немудрено, что им было трудно найти женщину. которая прошла бы все испытания». — Значит, вы обучены владеть оружием. Прекрасно. Вы будете сопровождать меня сегодня в походе за покупками. Глаза Друшняковой потускнели.
— Хорошо, миледи. Какие именно наряды вам угодно посмотреть? — вежливо поинтересовалась она, с трудом скрывая, насколько разочарована тряпичными интересами своего кумира, «настоящей женщины-военной».
— Где в этом городе можно купить действительно хорошую трость-шпагу?
Уныние девушки тут же испарилось.
— О, я знаю такое место! Там покупают оружие офицеры-форы, да и графы тоже, для своих слуг. Правда… я никогда не была внутри. Моя семья не из форов, поэтому нам, конечно, не разрешено владеть личным оружием. Только табельным. Но в этом магазине должно быть лучшее.
За руль сел ливрейных охранников графа Форкосигана. Корделия откинулась на спинку сиденья, наслаждаясь видами города. Друшнякова, находившаяся при исполнении, была настороже: внимательные глаза девушки непрерывно следили за уличной толпой, и чувствовалось, что они практически ничего не упускают. Время от времени ее рука тянулась к парализатору, скрытому под вышитым жакетом-болеро.
Они свернули на узкую чистую улочку, которую с обеих сторон обступали старинные здания с фасадами из тесаного камня. На вывеске оружейной лавки значилось лишь имя владельца, «Сиглинг» — строгая надпись золотыми буквами. Очевидно, предполагалось, что если вы не знаете, что это за место, то вам здесь и делать нечего. Охранник остался ждать на улице, а Корделия и Друшнякова вошли в лавку — устеленное коврами и отделанное деревом помещение, в котором чувствовался легкий запах оружейного склада, памятный Корделии еще по ее экспедиционному кораблю. Так странно — встретить ароматы дома в чужом краю… Украдкой поглядывая на деревянные панели, она мысленно перевела их стоимость в бетанские доллары. Целая прорва бетанских долларов. И при этом дерево здесь, на Барраяре, было так же широко распространено, как пластик, и так же мало ценилось. В витринах и на стенах были выставлены образцы личного оружия, владеть которым аристократам было разрешено по закону. Помимо парализаторов и охотничьего снаряжения, здесь была представлена внушительная коллекция шпаг и кинжалов: видимо, суровые императорские эдикты, запрещавшие дуэли, касались только их использования.
Узкоглазый пожилой приказчик неслышной походкой приблизился к посетительницам.
— Чем могу быть вам полезен, леди? — Он был довольно приветлив. Корделия решила, что сюда, вероятно, время от времени захаживают барраярские аристократки, чтобы купить подарки своим родственникам-мужчинам. Но таким же покровительственным тоном он мог бы спросить: «Чем могу вам помочь, детишки?». Демонстрация превосходства? Ну ладно…
— Я ищу шпагу-трость для мужчины ростом в шесть футов и четыре дюйма. Должна быть примерно… ну, вот такой длины, — прикинув в уме длину рук и ног Куделки, она поставила ладонь на уровне своего бедра. — Ножны лучше бы пружинные.
— Да, мадам. Приказчик исчез и вскоре вернулся с тростью из светлого дерева, покрытого причудливой резьбой.
— Выглядит слегка… Не знаю. — «Кричаще». — Как она работает? Приказчик продемонстрировал пружинный механизм: деревянные ножны соскочили, обнажив тонкий длинный клинок. Корделия протянула руку, и приказчик с явной неохотой вручил ей шпагу для осмотра.
Она слегка согнула ее, оглядела клинок, затем передала шпагу своей телохранительнице.
— Что скажешь?
Друшнякова сперва улыбнулась, но затем с сомнением нахмурилась.
— Не очень хорошо сбалансирована. — Она неуверенно покосилась на приказчика.
— Не забывай, ты работаешь на меня, не на него, — вмешалась Корделия, распознав в сомнениях девушки проявление классовой солидарности. — Мне не кажется, что это хороший клинок.
— Это превосходная даркойская работа, мадам, — холодно возразил приказчик.
Корделия с улыбкой снова забрала у него шпагу.
— Давайте проверим вашу гипотезу.
Она вскинула клинок в салюте, а затем сделала резкий выпад в сторону стены. Острие шпаги вонзилось в дерево, и Корделия налегла на рукоять. Клинок сломался. Она невозмутимо отдала обломки приказчику.
— Как вы еще не разорились — при то, что ваши клиенты погибают, не успев сделать хотя бы еще одну покупку? Наверняка «Сиглинг» приобрел свою репутацию не продажей таких вот подделок. Принесите мне оружие для настоящего воина, а не какую-то там сутенерскую игрушку.
— Мадам, — чопорно проговорил приказчик, — Я вынужден настаивать, чтобы вы заплатили за испорченный товар.
Корделия в сердцах ответила:
— Отлично. Вышлите чек моему мужу, адмиралу Эйрелу Форкосигану, в резиденцию Форкосиганов. А заодно постарайтесь объяснить, почему вы пытались всучить эту дешевку его жене… старшина. — Последнее было всего лишь догадкой, основанной на возрасте и выправке приказчика, но по его глазам она поняла, что попала в цель.
Приказчик склонился в почтительном поклоне:
— Прошу меня простить, миледи. Полагаю, я смогу подобрать что-нибудь более подходящее, если миледи соблаговолит подождать.
Он снова скрылся, а Корделия вздохнула:
— Насколько же проще покупать у автоматов. Но, по крайней мере, ссылка на связи в высоких кругах работает здесь не хуже, чем дома.
Следующий образец был гораздо скромнее — гладкое, тщательно отполированное темное дерево. Приказчик с поклоном вручил ей трость, не открывая.
— Нажмите ручку вот здесь, миледи.
Эта трость была гораздо тяжелее первой. Ножны соскочили стремительно, с грохотом ударившись о дальнюю стену — сами по себе почти оружие. Корделия снова оглядела лезвие, любуясь переливами странного волнистого узора, проступающего на стали. Вскинув клинок в приветствии, она встретилась взглядом с приказчиком.
— Их стоимость вычитают с вашего жалования?
— Не бойтесь, миледи. — В его глазах блеснул удовлетворенный огонек. — Этот вам не сломать.
Она проверила этот клинок так же, как и предыдущий. На этот раз острие вошло в дерево гораздо глубже, и, даже навалившись на него со всей силы, она почти не согнула лезвие. Более того, у клинка явно оставался еще значительный запас прочности: чувствовалось, до предела еще очень далеко. Она передала оружие Друшняковой, и та любовно его осмотрела.
— Вот это _отличный_, миледи. Это достойный.
— Уверена, что использовать его будут в основном как трость, а не как оружие. И тем не менее… он действительно должен быть достойным. Мы берем его.
Пока приказчик заворачивал покупку, Корделия задержалась у витрины с украшенными эмалью парализаторами, размышляя, не купить ли себе такой.
— Миледи? — вопросительно проговорила Друшнякова.
— Я… не думаю, нет. На Барраяре и без того достаточно солдат, незачем импортировать их с Колонии Бета. Зачем бы я сюда ни приехала, одно уж точно — не воевать. А вы себе что-нибудь приглядели?
Друшнякова мечтательно поглядела на витрину, но покачала головой, и рука ее коснулась скрытой под жакетом кобуры.
— Снаряжение капитан Негри — самое лучшее. Даже в «Сиглинге» нет ничего качественней — только отделка понаряднее.
В тот вечер они обедали втроем — Форкосиган, Корделия и лейтенант Куделка. Новый личный секретарь Форкосигана выглядел несколько усталым.
— Чем вы сегодня занимались? — спросила Корделия.
— В основном, сгонял людей в стадо, — ответил Форкосиган. — Оказалось, что премьер-министр Фортала преувеличивал, утверждая, что большинство голосов уже у нас в кармане, так что сегодня мы обрабатывали некоторых неопределившихся в индивидуальном порядке. То, что ты завтра увидишь в Палате Совета — это не барраярская политика, а ее результаты. А как прошел твой день?
— Прекрасно. Ходила за покупками. Вот посмотрите. — Она вытащила трость-шпагу и сорвала с нее обертку. — Чтобы ты не загнал вконец бедного Ку.
Куделка из вежливости пытался казаться благодарным, но за внешним фасадом угадывалась затаенная обида. Но тут выражение его лица мгновенно изменилось — он был так изумлен тяжестью трости, что чуть не выронил ее из рук.
— Эй! Так ведь это…
- Нажмите ручку вот здесь. Не направляй ее!.. — Бах! — …на окно. — К счастью, ножны ударились о переплет, срикошетили и со стуком упали на пол. Ку и Эйрел подскочили от неожиданности.
Пока Корделия ходила подбирать ножны, Куделка восхищенно разглядывал клинок; глаза его сияли.
— О, Миледи! — Затем он вдруг сник. Вложив клинок в ножны, он печально вернул ей трость. — Наверное, вы просто не знали. Я не фор. Мне не дозволено владеть личным оружием.
— Ох. — Корделия была ужасно расстроена.
Форкосиган приподнял бровь:
— Могу я взглянуть, Корделия? — Он осторожно извлек клинок из ножен и осмотрел его. — Хм. Насколько я понимаю, эта покупка оплачена мною?
— Ну, наверное, ты оплатишь ее, когда придет счет. Хотя не думаю, что тебе стоит платить за ту шпагу, которую я сломала. А эту в крайнем случае можно вернуть обратно в магазин.
— Понятно. — Его губы тронула улыбка. — Лейтенант Куделка, как ваш командир и вассал секундус Эзар Форбарра, я официально вручаю вам мое оружие, дабы вы носили его, служа императору, многие лета да царствует он. — Он с досадой сжал губы, осознав, как иронично звучит сейчас эта официальная формула, но затем стряхнул с себя мрачность и протянул трость Куделке, который снова расцвел.
— Спасибо, сэр!
Корделия лишь покачала головой.
— Наверное, я никогда не пойму эту планету.
— Я попрошу Ку найти тебе книги по истории барраярского права. Но не сегодня. У него едва хватит времени, чтобы привести в порядок свои сегодняшние заметки — скоро сюда заявится Фортала с парой заблудших душ. Можешь устроиться в библиотеке, Ку; встретимся там.
Обед закончился. Куделка отправился в библиотеку работать, а Форкосиган и Корделия перебрались в расположенную рядом с библиотекой гостиную. У обоих было что почитать — Форкосигану надо было просмотреть еще несколько докладов, и он быстро пролистывал их с помощью ручного считывателя. Корделия же, вставив в ухо микропереводчик с барраярским диалектом русского, обращалась то к нему, то к еще более устрашающему диску по уходу за новорожденными. Тишина изредка прерывалась бормотанием Форкосигана (обращался он скорее к самому себе, нежели к Корделии):
— Ага! Так вот что на самом деле задумал этот ублюдок, — Или: — Черт, эти данные какие-то странные. Надо проверить… Иногда подавала голос Корделия: — О боже, неужели все младенцы вытворяют такое? А из библиотеки то и дело доносился громкий стук, после которого они всякий раз переглядывались и разражались смехом.
— О боже, — сказала Корделия после третьего или четвертого раза. — Надеюсь, я не слишком отвлекла Ку от его обязанностей.
— Он справится, когда немного попривыкнет. Личный секретарь императора взял над ним шефство — обучает его, как организовывать работу. После того как Ку пройдет вместе с ним церемонию похорон, он будет способен на что угодно. Между прочим, эта трость — просто гениальная идея. Спасибо тебе.
— Да, я заметила, что он очень тяжело переносит свою инвалидность. И подумала, что это хоть немного поднимет его дух.
— Дело в том, что наше общество… довольно сурово к тем, кто не может шагать в ногу со всеми.
— Понятно. Хм, странно… я только сейчас подумала, что до сих пор нигде, помимо госпиталя, не замечала здесь людей с какими-нибудь дефектами. Ни инвалидных кресел, ни недоразвитых детей…
— И не увидишь. — Форкосиган помрачнел. — Все отклонения, которые можно выявить, устраняются еще до рождения.
— Ну, мы тоже делаем это. Хотя чаще еще до зачатия.
— А также при рождении. А в глубинке — и после рождения.
— Ох.
— Что касается покалеченных взрослых…
— Боже, вы ведь не практикуете на них эвтаназию?
— Твоего мичмана Дюбауэра не оставили бы здесь в живых. — Дюбауэр получил разряд нейробластера в голову и остался жив. В некотором роде.
— А что до калек вроде Куделки… неприязнь общества к ним очень заметна. Понаблюдай за ним как-нибудь в большой группе людей, а не только среди друзей. Не случайно, что процент самоубийств среди комиссованных настолько высок.
— Это ужасно.
— Когда-то я принимал это как должное. Теперь… уже нет. Но многие по-прежнему относятся к этому именно так. — А что бывает с такими, как Ботари?
— В зависимости от обстоятельств. Его безумие было полезным, его можно было использовать. Что до бесполезных… — он умолк, уставившись на свои ботинки.
Корделия поежилась.
— Только мне начинает казаться, что я привыкаю к этой планете, как заворачиваю за угол и натыкаюсь на очередной кошмар вроде этого.
— Прошло всего восемьдесят лет с тех пор, как Барраяр снова наладил контакт с галактической цивилизацией. В Период Изоляции мы потеряли не только технологию. Ее-то мы наверстали быстро — натянули, как пальто с чужого плеча. Но под ним… мы еще местами чертовски голые. Прожив на свете сорок четыре года, я лишь теперь начинаю понимать, насколько голые.
Вскоре приехал граф Фортала со своими «заблудшими душами», и Форкосиган скрылся в библиотеке. А уже ближе к ночи прибыл из округа старый граф Петр Форкосиган, чтобы присутствовать на завтрашнем заседании Совета.
— Ну, теперь хотя бы один голос Эйрелу обеспечен, — шутливо заметила Корделия, помогая свекру снять куртку.
— Ха. Ему еще повезло, что я за него голосую. За последние годы он нахватался каких-то странных радикальных взглядов. Не будь он моим сыном, черта с два я бы его поддержал, — проворчал граф, но его морщинистое лицо сияло гордостью.
Корделия изумленно моргнула, услышав подобную характеристику политических воззрений Эйрела Форкосигана.
— Признаться, мне он никогда не казался революционером. Должно быть, радикализм — гораздо более растяжимое понятие, чем я думала.
— О, да он сам этого не видит. Он думает, что сможет пройти полпути и остановиться. А я считаю, что пройдет несколько лет, и он обнаружит, что оседлал тигра. — Граф мрачно покачал головой. — Но пойдем, девочка моя, присядем, и ты расскажешь мне о своем самочувствии. Выглядишь ты хорошо. У тебя все в порядке?
Старый граф страстно интересовался развитием своего будущего внука. Корделия чувствовала, что ее беременность подняла ее в глазах старика от терпимой причуды Эйрела до чуть ли не божества. Он стал прямо-таки безгранично благожелателен, предупредителен и мил с ней. Устоять перед этим было невозможно, и она никогда не смеялась над ним, хотя и не питала никаких иллюзий на сей счет.
Корделия обнаружила, что предсказание Эйрела относительно реакции отца на ее беременность, сделанное им в тот день, когда она приехала домой с радостной новостью, оказалось абсолютно точным. В тот летний день, вернувшись в усадьбу Форкосиган-Сюрло, она нашла Эйрела на берегу, у лодочного дока. Он возился со своей яхтой — разложил паруса для просушки на солнце и слонялся вокруг, хлюпая мокрыми ботинками.
Он встретился с ней взглядом, не в силах скрыть нетерпение.
— Ну что? — Он чуть ли не подпрыгивал энтузиазма.
— Ну-у… — Она попыталась напустить на себя печальный и разочарованный вид, чтобы подразнить его, но невольно расплылась в улыбке. — Твой доктор говорит, что это мальчик.
— Ах. — У него вырвался долгий красноречивый вздох. Он подхватил ее на руки и закружил.
— Эйрел! Ой! Не урони меня. — Он ведь был не выше ее, пусть даже и… э-э, плотнее.
— Ни за что. Он позволил ей соскользнуть на землю, и они поцеловались, а потом расхохотались.
— Мой отец будет в восторге.
— Твою реакцию тоже вообще-то вялой не назовешь.
— Да, но ты еще не видела, в какой экстаз впадает старомодный барраярский отец семейства при известии о новой веточке его родословного древа. Я-то давным-давно убедил несчастного старика, что его род закончится на мне.
— И он простит мне то, что я инопланетная простолюдинка?
— Не в обиду тебе будь сказано, но, по-моему, теперь ему уже все равно, что за жену я притащу в дом, лишь бы только она была способна к воспроизведению потомства. Думаешь, я преувеличиваю? — добавил он, когда она разразилась смехом. — Вот увидишь сама.
— Сейчас еще рано думать об имени? — поинтересовалась она.
— Тут даже и думать нечего. Первородный сын — на сей счет у нас существует строгий обычай. Его называют в честь дедов: первое имя — по отцовской линии, второе — по материнской.
— А, так вот почему в вашей истории так трудно разбираться. Мне приходилось все время проставлять даты рядом с этими повторяющимися именами, чтобы хоть как-то за ними проследить. Петр Майлз. Хм. Ну, наверное, я смогу привыкнуть. Я думала о… другом.
— Может, в другой раз.
— О-о, какие планы!
Последовала недолгая рукопашная схватка — Корделия уже выяснила, что в определенном настроении муж боится щекотки сильнее, чем она. Она как следует насладилась местью, и в конце концов они оба повалились в траву, задыхаясь от смеха.
— Это чертовски несолидно, — пожаловался Эйрел, когда она наконец позволила ему встать.
— Боишься, что я шокирую «ловцов человеков» Негри?
— Уверяю тебя, их шокировать невозможно.
Корделия помахала видневшейся вдали лодке, но сидевший в ней человек упорно игнорировал ее. Сперва она страшно возмутилась, узнав, что Эйрел находится под постоянным наблюдением Имперской Безопасности, но затем смирилась, сочтя, что такова естественная плата за его участие в тайных и смертельных политических махинациях, прикрытием которых стала эскобарская война, а также за его некоторые нелицеприятные публичные высказывания.
— Теперь я понимаю, отчего ты пристрастился дразнить их. Может, нам отбросить эти церемонии, пригласить их на ленч или что-нибудь в этом духе… У меня такое чувство, что они уже довольно близко знают меня, так почему бы и мне с ними не познакомиться? — Записывал ли человек Негри их теперешний семейный разговор? Прослушивается ли их спальня? А ванная?
Эйрел ухмыльнулся, но затем серьезно ответил:
— Им это запрещено. Они не едят и не пьют ничего, кроме своего пайка.
— Боже, какая паранойя. Разве это необходимо?
— Иногда. У них опасная профессия. Я им не завидую.
— По-моему, рассиживаться целыми днями и наблюдать за тобой — неплохой отпуск. Он, наверное, прекрасно загорел.
— Нет, сидеть и ждать — это как раз труднее всего. Они могут просидеть так целый год, а затем от них потребуется пять минут активнейших действий, которые станут вопросом жизни и смерти. Но весь год им надо быть в постоянной готовности к этим пяти минутам. Ужасное напряжение. Вот почему я сам предпочитаю атаку обороне.
— Я все-таки не понимаю, зачем кому-то может понадобиться тревожить тебя. Я хочу сказать, ведь ты всего лишь отставной офицер, живущий в безвестности. Таких, как ты, должно быть, сотни — пусть даже форского происхождения.
— Хм. — Он остановил взгляд на далекой лодке, уклоняясь от ответа, затем вскочил на ноги. — Идем, сообщим радостные вести отцу.
Ну, теперь-то она понимала. Граф Петр подхватил ее под руку и повел в столовую, где принялся за ужин, одновременно расспрашивая невестку о последних новостях относительно беременности и потчуя ее свежими фруктами, привезенными им из провинции. Она послушно поела винограда.
Граф поужинал, и Корделия под руку с ним направилась в холл. Ее ушей достигли громкие голоса, доносящиеся из библиотеки. Слова разобрать ей не удалось, но тон был повышенный и резкий. Встревоженная Корделия остановилась.
Спор в библиотеке оборвался, спустя мгновение двери распахнулись, и оттуда надменной поступью вышел невысокий человек. Он жестом велел ожидавшему его охраннику следовать за ним, и тот с невозмутимым видом присоединился к хозяину. Через проем двери Корделия увидела мужа и графа Форталу. Лицо Эйрела застыло, глаза его пылали. Фортала, высохший морщинистый человечек с покрытой пигментными пятнами лысиной, обрамленной венчиком седых волос, кирпично покраснел до самой макушки.
На вид незнакомцу можно было дать лет сорок. Богато одетый, темноволосый. Его лицо казалось несколько вогнутым из-за выступающих лба и подбородка, в сравнении с которыми нос и усы заметно проигрывали. Не красавец, но и не урод — наверное, в другое время такие черты лица можно было бы назвать сильными. Однако сейчас он выглядел просто озлобленным. Увидев в холле графа Петра, незнакомец остановился и через силу кивнул ему в знак приветствия.
— Форкосиган, — хрипло произнес он. Он склонися в кратком полупоклоне, обозначавшем неохотное «добрый вечер».
В ответ старый граф чуть склонил голову набок, приподняв брови.
— Фордариан. — В его тоне слышался вопрос.
Губы были Фордариана стиснуты, кулаки непроизвольно сжимались в такт челюсти.
— Попомни мои слова, — отчеканил он, — вы, я и все достойные люди Барраяра еще пожалеют о том, что произойдет завтра.
Петр поджал губы, в уголках глаз проступили тревожно-настороженные морщинки.
— Мой сын никогда не предаст свой класс, Фордариан.
— Вы себя обманываете.
Его взгляд задержался на Корделии, хотя и недостаточно долго для того, чтобы это можно было счесть оскорблением — скорее, холодным и весьма неприязненным официальным знакомством. С видимым усилием заставив себя кивнуть на прощание, Фордариан развернулся и ринулся к выходу вместе со следовавшим за ним тенью слугой.
Эйрел и Фортала вышли из библиотеки. Пройдя в холл, Эйрел угрюмо уставился в темноту за узорчатыми окнами. Фортала умиротворяюще положил руку ему на рукав.
— Пускай идет, — промолвил он. — Обойдемся и без его голоса.
— Я и не собирался бежать за ним, — огрызнулся Эйрел. — Однако… в следующий раз прибереги свои остроты для тех, кто способен их оценить, ладно?
— Кто этот надутый субъект? — небрежно поинтересовалась Корделия, пытаясь развеять мрачное настроение.
— Граф Видаль Фордариан. — Эйрел повернулся к ней и через силу улыбнулся. — Коммодор граф Фордариан. Когда я служил в генштабе, мне случалось работать с ним время от времени. Сейчас он является лидером второй по консервативности партии на Барраяре. Не тех полоумных ретроградов, которые мечтают вернуть Период Изоляции, а тех, кто, скажем так, искренне верит, что любые перемены — это перемены к худшему. — Он украдкой глянул на отца.
— Его имя упоминалось довольно часто, когда строились предположения относительно будущего регентства, — заметил Фортала. — Боюсь, он сам рассчитывал на этот пост. Он затратил массу усилий, обрабатывая Карин.
— Ему следовало обрабатывать Эзара, — сухо заметил Эйрел. — Что ж… может быть, за ночь он слегка поостынет. Попробуй утром поговорить с ним еще раз, Фортала — только на этот раз чуть более смиренно, ладно?
— Тешить самолюбие Фордариана — чертовски муторное дело, — буркнул Фортала. — Он слишком много времени проводит за изучением своего фамильного древа.
Эйрел поморщился, соглашаясь.
— Он не единственный.
— А послушать его — так не скажешь, — проворчал Фортала.

Глава 3

На другой день Корделия отправилась на заседание Объединенного Совета в сопровождении капитана лорда Падмы Ксава Форпатрила. Тот не только входил в недавно сформированный штат ее мужа, но еще и оказался его двоюродным братом, сыном младшей сестры давно погибшей матери Эйрела. Лорд Форпатрил был первым — после графа Петра — близким родственником Эйрела, с которым познакомилась Корделия. И дело было вовсе не в том, что родственники мужа избегали ее, чего можно было бы опасаться, — просто у него их было раз-два и обчелся. Сам Эйрел и Форпатрил были единственными выжившими детьми предыдущего поколения — поколения, представленного теперь одним только графом Петром. Форпатрилу, рослому жизнерадостному мужчине лет тридцати пяти, был очень к лицу зеленый мундир. Корделия сразу прониклась к нему симпатией, особенно когда узнала, что он служил младшим офицером у ее мужа в период его первого капитанства — еще до комаррской кампании и ее губительных последствий.
Корделия расположилась на галерее с богато украшенной балюстрадой, откуда открывался вид на всю палату Совета; по обе стороны от нее сели Форпатрил и Друшнякова. Убранство зала оказалось на удивление строгим, если не считать деревянной обшивки стен, которая по-прежнему казалась Корделии сказочной роскошью. Сквозь витражные окна под самым потолком вливались лучи утреннего солнца. Внизу полукругом разместились деревянные скамьи и столы. Там разворачивалось колоритное и удивительно слаженное действо.
Министры были одеты в архаичные пурпурно-черные мантии, на фоне которых ярко выделялись золотые цепи — символы их должности. Графы, облаченные в еще более роскошные, алые с серебром одеяния, значительно превосходили министров числом — их было здесь почти шестьдесят, по одному от каждой провинции. Кое-где среди них виднелись красно-синие парадные мундиры — в них щеголяли более молодые аристократы, состоящие на действительной службе. Корделия подумала, что Форкосиган был прав, назвав парадную форму излишне броской, однако под сводами этого древнего зала, на фоне этих восхитительных декораций мишурный блеск казался как нельзя более кстати. «А Форкосигану этот мундир очень идет,» — решила она.
Принц Грегор с матерью сидели на возвышении у дальней стены. Принцесса была одета в черное, расшитое серебром платье с высоким воротом и длинными рукавами. Ее темноволосый сынишка походил на маленького эльфа в своем красно-синем мундирчике. Корделия отметила, что он удивительно мало ерзал для ребенка его возраста.
Император тоже присутствовал здесь — призрачно, через прямое включение из императорского дворца по комм-связи. Эзар был представлен на экране головида сидящим в кресле, при полном параде — какой ценой ему это далось, оставалось только догадываться: трубки и провода датчиков, подсоединенные к его телу, были скрыты от объектива. Лицо его было мертвенно-бледным, кожа почти прозрачной, как будто он на самом деле медленно растворялся в воздухе, уходя со сцены, на которой господствовал так долго.
Галерея была забита женами графов, их подчиненными и охранниками. Корделия с интересом разглядывала дам, блиставших элегантными нарядами и драгоценностями, а затем повернулась к Форпатрилу с намерением выведать у него новые сведения.
— Было ли назначение Эйрела регентом сюрпризом для вас? — спросила она.
— Да не особенно. Некоторые восприняли его отставку и всю эту историю с уходом на покой всерьез — но только не я.
— А я думала, он действительно всерьез решил удалиться от дел.
— О, не сомневаюсь в этом. Первый, кого Эйрел вводит в заблуждение своими солдафонскими замашками, — это он сам. Наверное, именно таким человеком он всегда хотел быть. Похожим на отца.
— Хм, в общем-то, я замечала за ним тенденцию то и дело переводить разговор на тему политики. Причем в самые неподходящие моменты. Например, предлагая руку и сердце.
Форпатрил рассмеялся:
— Я представляю! Знаете, в юности он был настоящим консерватором — если вы хотели знать, что думает Эйрел по тому или иному вопросу, надо было всего лишь спросить об этом графа Петра, а затем умножить эту точку зрения вдвое. Но к тому времени, когда мы начали служить вместе, Эйрел начал делаться… хм… странным. Если нам удавалось его завести… — При воспоминании об этом в глазах капитана блеснул озорной огонек, и Корделия тут же поспешила его подзадорить.
— А как вам это удавалось? Я думала, офицерам запрещено обсуждать политику.
Он фыркнул:
— Наверное, с таким же успехом можно запретить дышать. Скажем так: это правило существует, но соблюдать его принуждают лишь время от времени. Однако Эйрел всегда свято его придерживался — за исключением тех случаев, когда мы с Рульфом Форхаласом вытаскивали его куда-нибудь, где он мог как следует расслабиться.
— Эйрел? Расслабиться?
— О да. Видите ли, попойки Эйрела были столь примечательны…
— Я думала, он не умеет пить. Слабая голова.
— О, именно этим он и славился. Он ведь редко пьет. Хотя у него был довольно тяжкий период после смерти его первой жены. Он тогда все время шатался в компании с Гесом Форратьером… хм-м… — Он украдкой глянул на Корделию и решил уйти от опасной темы. — Короче, поить его сверх меры было опасно, потому что тогда он делался ужасно серьезным и подавленным и тут же заводился по поводу какой-нибудь очередной несправедливости или глупости властей. Боже, какой это был поток красноречия! После пятой рюмки — как раз перед тем как свалиться под стол — он, бывало, пятистопным ямбом провозглашал неизбежность революции. Я всегда был уверен, что рано или поздно он подастся в политику. — Он усмехнулся, с нежностью глядя на коренастую фигуру в сине-красном, видневшуюся среди графских мантий в дальнем конце зала.
Результаты голосования Объединенного Совета по утверждению Форкосигана на должность регента чрезвычайно удивили Корделию. Она даже представить себе не могла, что семьдесят пять барраярцев могут договориться о чем-либо — даже по поводу того, с какой стороны по утрам встает солнце, — однако выбор Эзара был одобрен ими практически единогласно. Исключение составляли пятеро упрямцев, которые предпочли воздержаться — четверо в полный голос, а один так тихо, что лорд-протектор Спикерского Круга был вынужден попросить его повторить ответ. Корделия заметила, что даже граф Фордариан проголосовал «за» — вероятно, Фортала сумел-таки встретиться с ним рано утром и загладить вчерашний разрыв. Столь удачное начало показалось Корделии добрым предзнаменованием для Форкосигана на его новом поприще. Она поделилась этим соображением с лордом Форпатрилом.
— М-м… да, миледи, — отозвался тот, как-то двусмысленно улыбаясь. — Император ясно дал понять, что желает одобрения большинством голосов.
Его тон ясно давал понять, что она снова упустила нечто важное.
— Вы хотите сказать, что некоторые из них предпочли бы голосовать против?
— При сложившейся на данный момент ситуации это было бы довольно неблагоразумно с их стороны.
— Тогда, выходит, те, кто воздержался… должны обладать немалым мужеством. — Она с новым интересом принялась разглядывать маленькую группку людей.
— О, с _ними-то_ проблем не будет, — сказал Форпатрил.
— Что вы имеете в виду? Они ведь оппозиция, в этом нет никаких сомнений.
— Да, но это явная оппозиция. Тот, кто действительно замышляет государственную измену, ни за что не станет так открыто демонстрировать свою позицию. Те, от которых Эйрелу надо опасаться удара в спину, находятся среди голосовавших «за».
— А от кого именно? — с тревогой нахмурилась Корделия.
— Кто знает? — пожал плечами лорд Форпатрил, и тут же ответил на собственный вопрос: — Разве что Негри.
Места вокруг них пустовали, и Корделия гадала, была ли причиной тому забота о безопасности, или же просто вежливость. Очевидно, последнее: двое опоздавших — мужчина в зеленом мундире с командорскими нашивками и второй, помоложе, в роскошном цивильном костюме — извинившись, уселись перед ними. Корделия подумала, что они похожи на братьев, и ее догадка подтвердилась, когда младший произнес:
— Гляди, вон отец, через два ряда позади старого Форталы. А который здесь новый регент?
— Вон тот кривоногий тип в сине-красном, который сидит справа от Форталы.
Корделия и Форпатрил обменялись взглядом у них за спиной; Корделия прижала палец к губам. Форпатрил ухмыльнулся и пожал плечами.
— А что говорят о нем среди военных?
— Разное говорят — зависит от того, кого спрашиваешь, — ответил командор. — Сарди считает его гениальным стратегом и благоговеет перед каждым его коммюнике. Где он только не побывал! Ни одна заварушка за последние двадцать лет не обходилась без него. Дядя Рульф его прямо-таки боготворил. С другой стороны, Нильс, который был при Эскобаре, говорит, что в жизни не встречал более хладнокровного подонка.
— Я слышал, будто у него репутация тайного прогрессиста.
— Никакой тайны в этом нет. Некоторые из старших офицеров-форов боятся его как огня. Он на пару с Форталой пытается уговорить отца поддержать этот новый закон о налогообложении.
— У, тоска зеленая…
— Речь идет о прямом императорском налоге на наследство.
— Ой! Ну, по _нему-то_ это не ударит, верно? Форкосиганы дьявольски бедны. Пускай Комарр платит. Мы ведь для этого его завоевали, не так ли?
— Не совсем, невежественный мой братец. Да, кстати — никто из вас, городских бездельников, не видел его бетанскую бабу?
— Из нас, светских людей, сэ-эр, — поправил его брат. — Попрошу не путать с вами, армейскими невежами.
— Этого можешь не опасаться. Нет, правда. О ней, Форкосигане и Форратьере ходят самые невероятные слухи, большинство из которых противоречат друг другу. Я думал — может, мать что-нибудь про нее знает.
— Для женщины, которая, судя по рассказам, трех метров ростом и ест на завтрак целые крейсера, она держится весьма скромно — видимо, предпочитает оставаться в тени. Ее почти никто не видел. Может, она уродина.
— В таком случае они составят отличную пару. Форкосиган сам не красавец.
От всей души забавлявшаяся Корделия прикрыла рот ладонью, пряча улыбку. Но тут командор произнес:
— Интересно, что это за трехногий паралитик, которого он повсюду таскает за собой. Подчиненный, что ли?
— Что за мутант. Форкосиган мог бы подобрать себе в штат кого-нибудь получше. Он ведь может сливки с армии снимать, с регентскими-то полномочиями.
Корделию словно ударили в солнечное сплетение — такую неожиданную боль причинили ей эти небрежно брошенные слова. Капитан Форпатрил не обратил на них внимания — его внимание было всецело поглощено происходящим внизу, где принимали присяги. Друшнякова, как ни странно, покраснела и отвернулась.
Корделия подалась вперед. Слова бурлили в ней — сколько всего ей хотелось им наговорить! Но она сдержала ярость и обратилась к ним самым холодным «капитанским» тоном, на какой она была способна:
— Командор. И вы, кем бы вы ни были. — Они обернулись к ней, удивленные внезапным вторжением в их беседу. — К вашему сведению: джентельмен, о котором вы только что говорили, — это лейтенант Куделка. И офицера лучше него нет нигде. Ни в какой армии.
Они уставились на нее, раздраженные и недоумевающие — это странное явление совершенно не укладывалось в их представления о мироустройстве.
— По-моему, это была частная беседа, мадам, — жестко заметил командор.
— Не спорю, — ответила она, все еще кипя возмущением. — И я приношу свои извинения за то, что невольно вас подслушала. Но за постыдное замечание в адрес секретаря адмирала Форкосигана извиниться должны _вы_. Оно порочит мундир, который носите вы оба, и императорскую службу, на которой вы состоите. — Она говорила очень тихо, почти шипя. Ее трясло. «Передозировка Барраяра. Держи себя в руках».
Их перепалка наконец привлекла внимание изумленного Форпатрила.
— Ну, ну, миледи, успокойтесь — принялся увещевать ее он. — Что за…
Командор обернулся к нему.
— О, капитан Форпатрил, сэр. Я сперва не узнал вас. М-м… — Он беспомощно указал на обрушившуюся на него напасть, как будто говоря: «Эта леди с вами? А если так, то почему вы не держите ее в узде?» Он холодно добавил: — Мы с вами прежде не встречались, мадам.
— Да, потому что у меня нет привычки заглядывать под каждый камень и любопытствовать, какая нечисть там прячется, — выпалила Корделия и тут же осознала, что зашла слишком далеко. Невероятным усилием ей удалось справиться с гневом. Незачем наживать Форкосигану новых врагов в тот самый момент, когда он только-только вступает в должность.
— Командор, вы не знаете, с кем… — начал Форпатрил, вспомнив о своих обязанностях сопровождающего.
— _Не надо_… представлять нас друг другу, лорд Форпатрил, — оборвала его Корделия. — Мы только поставим друг друга в еще более неловкое положение. — Она сжала переносицу двумя пальцами и закрыла глаза, пытаясь найти для них какие-нибудь примирительные слова. «И я еще гордилась своим самообладанием». Подняв глаза, она обратилась к двум взбешенным незнакомцам:
— Командор. Милорд. — Она верно определила титул молодого человека, основываясь на его упоминании об отце, сидящем среди графов. — Мои слова были опрометчивыми и грубыми, и я беру их назад. Я не имела права вмешиваться в частный разговор. Я приношу свои извинения. Самые смиренные.
— Еще бы вам не извиняться! — вскипел молодой лорд.
Его брат был более сдержан, и чуть неуверенно ответил:
— Я принимаю ваши извинения, мадам. Полагаю, этот лейтенант приходится вам родственником. Я прошу простить нас за оскорбление, которое вы усмотрели в наших словах.
— И я принимаю ваши извинения, командор. Хотя лейтенант Куделка мне не родственник, а всего лишь один из самых дорогих мне… врагов. — Корделия замолчала, и их глаза встретились; на его озадаченный взгляд она ответила ироничной улыбкой. — Однако я должна попросить вас об услуге, сэр. Не позволяйте себе подобных высказываний в присутствии адмирала Форкосигана. Куделка служил под его началом на «Генерале Форкрафте», и был ранен, защищая своего командира, во время прошлогоднего мятежа. Адмирал любит его как сына.
По всей видимости, инцидент был исчерпан, и все же Друшнякова по-прежнему выглядела так, будто у нее во рту был горький привкус. Командор смягчился и с легкой улыбкой проговорил:
— Вы намекаете, что я могу отправиться патрулировать остров Кайрил?
«Что за остров Кайрил? Вероятно, какая-нибудь отдаленная и крайне непривлекательная военная база».
— Я… сомневаюсь в этом. Он не станет использовать свои полномочия для личной мести. Но это могло бы причинить ему лишнюю боль.
— Мадам… — Теперь она окончательно сбила его с толку, эта скромная женщина, столь неуместная среди этой пышно разодетой публики. Братья снова развернулись и переключили внимание на происходящее внизу. Минут на двадцать между ними установилось напряженное молчание, а затем был объявлен обеденный перерыв. Публика, заполнявшая галерею и зал, покинула свои места и хлынула в коридоры.
Когда Корделия отыскала Форкосигана, тот беседовал о чем-то с графом Петром и еще одним пожилым человеком в графской мантии. Форпатрил, доставив свою подопечную, тут же испарился, а Эйрел встретил ее усталой улыбкой.
— Милый капитан, ты держишься? Позволь представить тебе графа Форхаласа. Адмирал Рульф Форхалас был его младшим братом. Нам скоро надо будет уйти — мы приглашены на обед у принцессы и принца Грегора.
Граф Форхалас склонился к ее руке.
— Миледи, для меня большая честь познакомиться с вами.
— Граф. Я… видела вашего брата лишь мельком. Но адмирал Форхалас произвел на меня впечатление достойнейшего человека. — «И мои соратники разнесли его в пыль». Ей было не по себе от этого знакомства, но, похоже, он не держал зла на нее лично.
— Благодарю вас, миледи. Мы все так считали. А, вот и мои мальчики. Я обещал, что познакомлю их с вами. Ивон жаждет получить место в генштабе, но я сказал ему, что он должен заслужить его. Хотел бы я, чтобы Карл так же сильно интересовался службой… Моя дочь с ума сойдет от зависти. Знаете, вы взбудоражили всех наших девушек, миледи.
Граф кинулся за своими сыновьями. «О Боже, — ужаснулась Корделия. — И надо же, чтобы это оказались именно они!» Форхалас представил ей обоих молодых людей — тех самых, которые сидели перед ней на галерее. Оба побледнели и нервно склонились к ее руке.
— Но ведь вы уже познакомились, — заметил Форкосиган. — Я видел, как вы беседовали там, на балконе. Что вы там так оживленно обсуждали, Корделия?
— О… геологию. Зоологию. Правила этикета. По большей части правила этикета. У нас получилась весьма разносторонняя дискуссия. Полагаю, мы все друг друга кое-чему научили, — ответила она, не моргнув глазом, и улыбнулась.
Командор Ивон Форхалас, чья бледность приобрела легкий зеленоватый оттенок, проговорил:
— Да. Вы… преподали мне урок, который я никогда не забуду, миледи.
Форкосиган тем временем продолжал церемонию знакомства:
— Командор Форхалас, лорд Карл; лейтенант Куделка.
Куделка, нагруженный пластиковыми копиями документов, дисками, жезлом главнокомандующего, только что полученным Форкосиганом в качестве избранного регента, и своей собственной тростью, никак не мог решить, что ему следует делать: подавать руку или отдавать честь. В результате он умудрился выронить всю свою ношу, да так и остался стоять столбом. Все кинулись подбирать рассыпавшиеся предметы, и смущенный Куделка, неловко нагибаясь, покраснел как рак. Они с Друшняковой одновременно протянули руки к трости.
— Я не нуждаюсь в вашей помощи, мисс, — прорычал сквозь зубы Куделка, и девушка, отпрянув, заняла свое место за спиной Корделия.
Командор Форхалас подобрал несколько дисков и отдал их ему.
— Извините, сэр, — сказал Куделка. — Спасибо.
— Не за что, лейтенант. Я сам однажды чуть не попал под луч нейробластера. Напуган был до смерти. Вы пример для всех нас.
— Это… вовсе не так уж больно, сэр.
Корделия, по собственному опыту зная, что это неправда, удовлетворенно промолчала. Но когда все начали расходиться по своим делам, Корделия задержалась перед Ивоном Форхаласом.
— Приятно было познакомиться с вами, командор. Я предсказываю вам, что вы далеко пойдете — причем _не_ в направлении острова Кайрил.
Форхалас напряженно улыбнулся.
— Я полагаю, что и вы далеко пойдете, миледи.
Они обменялись осторожными и уважительными кивками. Затем Корделия взяла Форкосигана под руку, и они отправились навстречу очередной своей обязанности. Следом за ними двинулись Куделка и Друшнякова.
Через неделю император Барраяра погрузился в предсмертную кому, но продолжал цепляться за жизнь еще целую неделю. И вот как-то ночью Эйрела и Корделию подняли с постели — из императорского дворца за ними прибыл специальный посланник, произнесший лишь одну простую фразу:
— Доктор полагает, что время пришло, сэр.
Поспешно одевшись, они вместе с курьером отправились во дворец, и вскоре снова очутились в тех самых прекрасных покоях, которые Эзар избрал для последнего месяца своей жизни. Музейная роскошь обстановки являла разительный контраст с нагромождением инопланетной медицинской аппаратуры.
Здесь уже собралось немало народу: личные врачи императора, Фортала, граф Петр, принцесса и принц Грегор, некоторые министры и несколько человек из генштаба. Все они в глубоком молчании около часа стояли у постели умирающего, покуда наконец остатки жизни не покинули высохшее старческое тело, неподвижно лежавшее на огромной кровати. Корделия подумала, что эта мрачная сцена — неподходящее зрелище для ребенка, но, похоже, его присутствия требовал церемониал. Затем поочередно все присутствующие, начиная с Форкосигана, опускались на колени перед Грегором и, вложив руки в его ладошки, приносили клятву верности новому государю.
Форкосиган подвел к нему и Корделию. У принца — теперь уже императора — были волосы его матери, но глаза были такие же карие, как у Эзара и Серга. Корделия поймала себя на том, что пытается угадать, как много унаследованных от отца и деда черт таится в этом мальчике, ожидая проявится с возрастом. «Сидит ли в твоих генах родовое проклятье, малыш?» — мысленно вопрошала она, вкладывая свои руки в его ладони. Но благословен он или проклят, не имеет значения — она все равно дала ему эту клятву. Слова присяги будто бы обрезали последнюю нить, связывающую ее с Колонией Бета; нить эта лопнула с легким звоном, слышным только ей самой.
«Теперь я принадлежу Барраяру». То было долгое и странное странствие, начавшееся в тот миг, когда она, придя в сознание, увидела перед собой заляпанные грязью ботинки, и закончившееся здесь, в этих чистых детских ладошках. «Знаешь ли ты, что я помогла убить твоего отца, малыш? Узнаешь ли от этом когда-нибудь? Молю бога, чтобы этого не случилось». Корделия размышляла, по какой причине — из деликатности или по недосмотру — ее в свое время не заставили принести клятву Эзару Форбарре.
Из всех присутствовавших плакал только капитан Негри. Корделия знала это лишь потому, что стояла рядом с ним, в самом темном углу комнаты, и видела, как шеф службы безопасности пару раз утер лицо тыльной стороной ладони. В какой-то момент глаза его покраснели, на лице пролегли новые морщины, но когда он выступил вперед для присяги, к нему уже вернулась обычная ледяная выдержка.
Следующие пять дней, занятые погребальными церемониями, совершенно вымотали Корделию. Однако ей дали понять, что этому трауру далеко до того, который последовал за гибелью кронпринц Серг: тот продолжался две недели, несмотря на отсутствие тела в качестве центральной детали композиции. По официальной версии принц Серг погиб геройской смертью солдата. Насколько было известно Корделии, только пятеро живых существ знали всю правду об этом хитроумном политическом убийстве. Нет, четверо — теперь, когда Эзар покинул этот мир. Вероятно, могила была наиболее безопасным хранилищем для тайн Эзара. Что ж, теперь мучения закончились, и его эпоха уходит в прошлое вместе с ним.
Коронации как таковой для мальчика-императора предусмотрено не было — ее заменяла удивительно деловая, хоть и изящно обставленная процедура, проходившая в Палате Совета: в течение нескольких дней Грегору присягали министры, графы, сонм их родственников и все остальные, кто не удостоился чести присутствовать у смертного одра Эзара. Форкосиган тоже принимал от них присяги на верность — казалось, эти клятвы с каждым разом увеличивали возложенное на его плечи бремя.
Благодаря поддержке матери четырехлетний малыш стойко выдерживал утомительные церемонии. Карин настояла, чтобы все эти нетерпеливые и занятые люди, специально прибывшие в столицу ради исполнения своего долга, ежечасно давали Грегору передышку. Чем больше Корделия присматривалась к системе правления Барраяра, тем более поражалась ее необычности и сложности ее неписаных законов. Причем самое странное — система работала. Вернее, ее заставляли работать, играя в нее так убедительно, что она становилась явью. Вероятно, все правительства по сути представляют собой такие договорные иллюзорные структуры.
Когда поток церемоний постепенно сошел на нет, Корделия наконец приступила к обустройству домашнего быта в своем новом доме. Хотя обустраивать было практически нечего. Как правило, Форкосиган уезжал на рассвете, прихватив с собой Куделку, и возвращался уже после наступления темноты, чтобы наскоро перекусить и запереться в библиотеке, где он принимал посетителей или работал до самого отхода ко сну. Корделия убеждала себя, что поначалу такая загруженность неизбежна. Постепенно он освоится, наберется опыта, и работа станет занимать у него гораздо меньше времени. Она помнила, как впервые приняла командование кораблем в Бетанской астроэкспедиции — это было не так уж давно — и то, как в течение нескольких месяцев постоянно была на взводе, боясь допустить какой-нибудь промах. Со временем действия, поначалу дававшиеся с таким трудом, стали автоматическими, а затем и вовсе почти неосознанными, и у нее снова появилась личная жизнь. И с Эйрелом будет так же. Она терпеливо ждала, и улыбалась, когда ей выпадала возможность увидеть его.
Кроме того, у нее была работа. Вынашивание ребенка. И делу этому придавалось немалое значение, судя по тому, каким вниманием окружали ее все — начиная с графа Петра и кончая поварихой, таскавшей ей всевозможные питательные закуски в любое время дня и ночи. Так с ней не носились даже на родине, когда она вернулась из годичной исследовательской экспедиции, прошедшей без сучка без задоринки. Да, к воспроизводству населения на Барраяре явно относились с гораздо большим энтузиазмом, чем на Колонии Бета.
Как- то раз днем, после обеда, Корделия лежала на диванчике, вынесенном в тенистый внутренний дворик, усердно помогая ребеночку внутри себя расти и размышляя о несходстве детородных обычаев на Барраяре и Колонии Бета. Здесь был до сих пор неизвестен способ выращивания плода в маточном репликаторе — искусственном чреве. На Колонии Бета репликаторы предпочитали три четверти всех семей, однако значительная часть родителей по-прежнему придерживалась старомодного естественного метода, будучи убеждена в его психосоциальных преимуществах. Сама Корделия никогда не замечала особой разницы между младенцами из пробирки и из материнского чрева, и уж наверняка все различия исчезали к двадцати двум годам, когда они достигали совершеннолетия. Ее брата вынашивала мать, но сама Корделия родилась из репликатора. А вот семейная партнерша ее брата оба раза сочла нужным сама выносить ребенка и немало этим похвалялась.
Корделия всегда предполагала, что, когда придет ее черед, она просто оставит эмбрион созревать в репликаторном банке, а сама отправится в очередную экспедицию, чтобы по возвращении взять на руки уже готового младенчика. Если, конечно, она вернется — когда исследуешь неизвестность вслепую, всегда есть риск войти в списки пропавших без вести. Но прежде всего, конечно, требовалось заловить партнера, заинтересованного в рождении ребенка, а также готового пройти физические, психологические и экономические тесты и сдать экзамены на получение родительской лицензии.
Эйрел будет великолепным семейным партнером, в этом она была уверена. Если только он сумеет благополучно приземлиться, одолеть поток свалившихся на него дел. Главное — выдержать первый, самый тяжелый период, и не сорваться. Падать с такой высоты чертовски опасно. Эйрел был ее безопасной гаванью, и если он упадет… Она решительно заставила себя не думать об этом и направила свои мысли в более позитивное русло.
Далее, _количество_ детей: в этом заключалась главная, тайная, грешная прелесть Барраяра. Здесь не существует никакого государственного контроля за рождаемостью, не требуется зарабатывать никаких сертификатов, нет необходимости выигрывать разрешение на третьего ребенка — фактически, вообще никаких правил. Она видела на улице женщину даже не с тремя, а с четырьмя детьми, и никого это не удивляло — никто даже не оборачивался. Корделия увеличила свое воображаемое потомство с двоих детей до трех — и наслаждалась восхитительным ощущением собственной порочности, пока ей не повстречалась женщина с выводком из десяти ребятишек. Не завести ли им четверых? Шестерых? Форкосиган может себе это позволить. Корделия пошевелила пальцами ног и поуютнее зарылась в подушки, предаваясь атавистической тяге к воспроизведению себя и Эйрела в детях.
Эйрел говорил, что экономика Барраяра таит массу неиспользованных возможностей, несмотря на ущерб, нанесенный последней войной. На этот раз война не затронула самой планеты. Терраформирование второго континента каждый день открывало новые горизонты, а когда начнется колонизация новой планеты, Сергияра, эффект утроится. Рабочих рук везде не хватало, заработная плата росла. Барраяр считает себя катастрофически недонаселенным. Форкосиган говорил, что для политика сложившаяся экономическая ситуация — просто дар богов. Корделия соглашалась с ним, но по более личным, тайным причинам: у нее будет целая _орава_ маленьких Форкосиганчиков…
Она может родить дочку. Не одну, а сразу двух — двух сестер! У Корделии вот не было сестры. А у жены капитана Форпатрила даже две, она сама сказала.
Корделия познакомилась с леди Форпатрил на одном из редких политическо-светских приемов в резиденции Форкосиганов. Приготовлениями к этому мероприятию занималась прислуга, и все, что требовалось от Корделии, — выйти к гостям в соответствующем наряде (она значительно пополнила свой гардероб), много улыбаться и держать рот на замке. Она зачарованно слушала разговоры гостей, пытаясь постигнуть мудреную науку Что-И-Как-Здесь-Делается.
Элис Форпатрил тоже была в положении. Лорд Форпатрил представил дам друг другу и моментально скрылся. Естественно, ведь две будущие матери разговаривали в основном о своем, о женском. Леди Форпатрил жаловалась на постоянные неудобства и недомогания, и Корделия пришла к выводу, что ей крупно повезло: средство от тошноты, аналогичное бетанскому, работало прекрасно, и она ощущала лишь естественную усталость — не из-за веса все еще крошечного ребенка, а от возросшей нагрузки на метаболизм. «Мочиться за двоих» — вот как это про себя называла Корделия. Возможно, в сравнении с пятимерной математикой материнство окажется не таким уж сложным делом.
Если, конечно, не вспоминать страшные акушерские истории, которые шепотом поведала ей Элис. Кровотечения, родовые травмы, отказ почек, апоплексия, прекращение доступа кислорода к мозгу зародыша, головки младенцев, переросшие тазовый диаметр, спазм матки, приводящий к смерти и матери, и ребенка… Но медицинские осложнения могут стать проблемой лишь в том случае, если она каким-то образом окажется в одиночестве в момент родов — а такое маловероятно, когда тебя днем и ночью окружают толпы охранников. Ботари в роли повитухи? Эта мысль привела ее в замешательство, по спине пробежала дрожь.
Она снова перевернулась на другой бок, озабоченно нахмурившись. Ох уж эта примитивная барраярская медицина. Конечно, женщины рожают уже сотни тысяч лет, и вполне успешно справлялись с этим еще в докосмическую эпоху, в гораздо более худших условиях, чем здесь. И тем не менее затаенная тревога продолжала грызть душу. «Может, мне надо вернуться домой на время родов».
Нет. Теперь она принадлежала Барраяру — связана клятвой, как и все остальные здешние безумцы. Ее странствие завершено. И кроме того, насколько ей было известно, там еще не отменен ордер на ее арест: по подозрению в шпионаже, обвинению в дезертирстве, мошенничестве, асоциальном насилии — пожалуй, все-таки не стоило пытаться топить в аквариуме эту глупую врачиху-психиатра, подумала Корделия, со вздохом вспоминая свое поспешное и лихорадочное бегство с Колонии Бета. Будет ли ей когда-нибудь возвращено доброе имя? Скорее всего нет, по крайней мере, до тех пор, пока тайны Эзара хранятся только в четырех черепных коробках.
Нет. Колония Бета для нее закрыта, родина отвергла ее. Как видно, политический идиотизм не является прерогативой одного лишь Барраяра.
«Я справлюсь с Барраяром. Эйрел и я, вместе. Уж не сомневайтесь».
Пора возвращаться в дом. От припекавшего солнца у нее слегка разболелась голова.

Глава 4

Одной из сторон нового бытия в качестве консорта, с которой Корделия примирилась против ожиданий легко, оказался наплыв в их доме личной охраны. Ее собственный опыт службы в бетанском астроэкспедиционном корпусе, а Форкосигана — в барраярской армии, приучили обоих к проживанию в тесном контакте со множеством людей. Корделия довольно быстро освоилась с людьми в форме и стала воспринимать их как должное. Охранники были энергичными молодыми ребятами, каждого из которых отобрали для этой службы лично, что составляло предмет их гордости. Хотя когда в особняк наезжал еще и граф Петр вместе со всеми своими оруженосцами, включая Ботари, Корделии особенно остро казалось, что она сейчас живет в казарме.
Именно граф первым предложил проводить неформальные поединки по рукопашному бою между людьми Иллиана и своими собственными. Хоть начальник охраны и пробомотал что-то насчет бесплатных тренировок за императорский счет, но в саду за домом установили ринг, и еженедельные соревнования быстро стали традицией. К ним привлекли даже Куделку, как рефери и эксперта, а Петр с Корделией выступали в качестве болельщиков. Сам Форкосиган приходил посмотреть, когда время позволяло, и Корделия была этому очень рада: она чувствовала, что ему необходим перерыв в тяжкой рутине государственных дел, которыми он был занят целыми днями.
Тем солнечным осенним утром Корделия устроилась на мягком садовом диванчике, собираясь наблюдать за зрелищем; Дру — ее служанка — стояла рядом. Корделия неожиданно спросила ее: — А ты почему не участвуешь? Практика нужна тебе не меньше, чем любому из них, это точно. Эти соревнования и затеяны были в первую очередь под предлогом хорошей спортивной формы — хотя разве барраярцам нужен предлог, чтобы подраться?
Друшнякова с тоскливой жадностью посмотрела на ринг, но ответила лишь: — Меня не приглашали, миледи.
— Вопиющий недосмотр с чьей-то стороны. Хм. Скажи им… нет, беги переоденься. Ты будешь моей командой. Сегодня Эйрел пусть сам болеет за своих. Настоящие барраярские соревнования требуют участия как минимум трех сторон, такова традиция.
— Вы думаете, это будет нормально? — с сомнением спросила Дру. — Им это может не понравиться.
Под «ними» подразумевались те, кого Друшнякова называла «настоящими» охранниками, — люди в форме.
— Эйрел будет не против. А если кто станет возражать, пусть поспорит с ним. Если посмеет. — Корделия усмехнулась, и Друшнякова ответила ей такой же улыбкой, а потом быстро убежала.
Когда пришел Эйрел и уселся рядом с ней, она поведала ему свой план. Он поднял бровь: — Бетанские нововведения? Что ж, а почему нет? Только приготовься к шуточкам.
— Я и так готова. Им будет не до шуток, когда она уложит парочку из них. Думаю, ей это по силам — родись эта девушка на Колонии Бета, она сейчас уже была бы офицером спецназа. И весь этот врожденный талант растрачивается на то, чтобы таскаться за мной по пятам с утра до ночи. А если не сможет — что ж, значит ей нечего делать в моей охране, так? — Она встретилась взглядом с мужем.
— Кстати… Надо присмотреть, чтобы Ку в первом раунде поставил ее в пару с кем-то ее же размеров. Формально она все-таки в легком весе.
— Она тебя больше.
— Выше. Думаю, я на несколько килограммов потяжелей. Что ж, твое желание для меня закон. Ох. — Он поднялся на ноги и пошел к Куделке на другую сторону лужайки, чтобы тот внес Дру в списки участников. Корделия не слышала их реплик, но воспроизводила себе под нос предполагаемый диалог по жестам и выражению лиц, бормоча: «Эйрел: «Корделия хочет, чтобы Дру тоже участвовала». Ку: «Ой, да кому охота связываться с девчонками?» Эйрел: «Ничего, переживете». Ку: «Девчонки все портят, да еще и плачут все время. Сержант Ботари ее расплющит…» хм, надеюсь, что твой жест значит именно это, Ку, а то это уже непристойность… и перестань так ухмыляться, Форкосиган! Эйрел: «Женушка настаивает; ты же знаешь, какой я подкаблучник». Ку: «Ох, ну ладно». Фу-у. Договорились; дальше дело за тобой, Дру.»
Форкосиган вернулся. — Все улажено. Она будет драться с одним из отцовских оруженосцев.
Пришла Друшнякова, одетая в свободные брюки и трикотажную рубашку — самое близкое подобие мужского тренировочного костюма, какое она могла отыскать в своем гардеробе. Граф отходил переговорить с сержантом Ботари, лидером своей команды, а теперь как раз устроился на солнце поблизости, грея свои старые кости.
— А это что такое? — вопросил Петр, когда Куделка выкликнул фамилию Друшняковой в составе второй пары. — Мы что, уже импортируем бетанские обычаи?
— У этой девушки прирожденный талант, — объяснил Форкосиган. — Кроме того, практика ей нужна не меньше, чем мужчинам, и даже больше; ее работа важнее, чем у любого из них.
— А потом ты захочешь, чтобы женщин брали на Службу, — пожаловался Петр. — И к чему мы придем? Хотел бы я знать.
— А что плохого в женщинах на военной службе? — слегка поддела его Корделия.
— Это не по-военному, — отрезал старик.
— Я-то думала, «по-военному» — это все, что ведет к победе в этой самой войне. — Корделия любезно улыбнулась. Но предупреждение от Форкосигана в виде легкого и дружелюбного щипка не дало ей и дальше развить эту мысль.
В любом случае, не было нужды. Петр повернулся к рингу, всего лишь хмыкнув.
Графский оруженосец беспечно недооценил свою противницу, и первый проигрыш был целиком его ошибкой. Это заставило его встряхнуться. Зрители бурно вопили. В следующий раз уже он уложил Дру на лопатки.
— Куделка считает чересчур быстро, нет? — спросила Корделия, когда графский оруженосец выпустил Дру по счету «десять» и позволил ей подняться.
— М-м. Быть может, — ответил Форкосиган уклончиво.
— Я заметила, что она чуть сдерживает удар. Ей не выйти в следующий раунд, если она по-прежнему будет щадить противника.
В следующей схватке — второй из трех, решающей, — Друшнякова успешно провела болевой прием на руку, но потом выпустила ее.
— Ох, как скверно, — пробормотал граф с явным оживлением.
— Ты не должна! Ну и пусть бы он ее себе сломал! завопила Корделия, увлекаясь все больше и больше. Графский охранник не устоял на ногах. — Объявляй, Ку!
Но рефери, опирающийся на трость, медлил с решением. Дру все равно воспользовалась случаем и зажала противника в удушающий захват.
— Почему он не постучит, что сдается? — спросила Корделия.
— Он предпочтет сознание потерять, — ответил Эйрел, — тогда ему не придется слышать то, что выкрикивают его приятели.
Друшнякова засомневалась, как быть, потому что физиономия под ее рукой уже побагровела. Корделия почувствовала, что девушка вот-вот разожмет захват, и вскочила на ноги с воплем: — Держись, Дру! Не дай ему себя провести!
Друшнякова нажала крепче, и фигура ее противника обмякла.
— Давай, объявляй победу, Куделка, — с сожалением покачал головой граф Петр. — Ему сегодня вечером на дежурство. — И раунд остался за Дру.
— Отлично проделано, Дру! — похвалила Корделия, когда та подошла к ней. — Но тебе надо быть поагрессивней. Высвободи свои рефлексы убийцы.
— Согласен, — неожиданно добавил Форкосиган, — то крошечное колебание, что ты продемонстрировала, в настоящей схватке могло бы оказаться смертельным — и не для тебя одной. — Он поглядел Дру в глаза. — Здесь мы практикуемся для настоящего боя, хоть и молимся, чтобы его не случилось. И выкладываться в бою по полной вы все должны совершенно автоматически.
— Да, сэр. Я постараюсь, сэр.
В следующем раунде вышел сержант Ботари, моментально уложивший своего противника два раза подряд. Побежденный уполз с ринга. Прошло еще несколько раундов, и вновь настала очередь Друшняковой, на сей раз с одним из людей Иллиана.
Они сошлись, и в ближнем бою противник отвесил Дру весомый шлепок по заднице. Зрители засвистели. Оторопевшая от ярости Дру отвлеклась, и тут он уложил ее совершенно классической подсечкой.
— Ты видел! — закричала Корделия Эйрелу. — Это был грязный приемчик!
— Хм. Но не один из восьми запрещенных ударов. За него нельзя дисквалифицировать. Хотя… — он махнул Куделке, чтобы тот сделал паузу, и подозвал к себе Дру переговорить наедине.
— Мы видели этот удар, — сказал он тихо. Губы Дру были плотно сжаты, она покраснела. — Ты представляешь миледи, и оскорбление, нанесенное тебе, в какой-то мере задевает и ее. К тому же это был скверный прецедент. Я хочу, чтобы твоего противника унесли с ринга без сознания. Как — твое дело. Можешь считать это приказом, если хочешь. И не стоит беспокоиться о том, чтобы не переломать ему кости, — вежливо добавил он.
Друшнякова вернулась на ринг с легкой улыбкой на губах; ее сощуренные глаза сверкали. Ложный выпад, молниеносный удар в челюсть, под вздох и сокрушительная подсечка под колени, с грохотом швырнувшая ее противника на мат. Он не поднялся. Наступило короткое потрясенное молчание.
— Ты права, — сказал Форкосиган, — она сдерживала удары.
Корделия самодовольно улыбнулась и устроилась поуютнее. — Я так и думала. Следующий раунд, в котором Дру вышла на ринг, был полуфинал, и там жребий свел ее с сержантом Ботари.
— Хм, — тихонько пробормотала Корделия мужу, — я не уверена, тут такая психодинамика… Это безопасно? Для них обоих, не только для нее. И не только физически.
— Думаю, да, — ответил тот столь же тихо. — Жизнь на графской службе для Ботари — славная, тихая обыденность. Он принимает препараты. Полагаю, он сейчас в хорошей форме. А атмосфера тренировочного ринга для него обозначает безопасность и привычна. Чтобы вывести его из равновесия, нужен противник поопаснее, чем Дру.
Удовлетворенная ответом Корделия кивнула и откинулась на спинку дивана, ожидая увидеть избиение младенцев. Дру заметно нервничала.
Начали они медленно, Друшнякова в основном следила за тем, чтобы оставаться вне пределов досягаемости Ботари. Подавшись вперед, чтобы лучше было видно, лейтенант Куделка нечаянно нажал кнопку на своей трости-шпаге, и ножны с треском отлетели в кусты. Ботари на мгновение отвлекся, и Дру метнулась, проведя мгновенную подсечку. Ботари грохнулся о помост, но тут же перекатился и вскочил на ноги, пауза была микроскопической.
— Классный бросок! — в восторге завопила Корделия. Дру выглядела такой же ошеломленной происшедшим, как и зрители. — Объявляй, Ку!
Лейтенант Куделка нахмурился. — Это не был честный бросок, миледи. — Один из оруженосцев принес ему ножны, и Куделка убрал оружие. — Я виноват, я отвлек его. Это было нечестно.
— В прошлый раз ты ничего не сказал про нечестно, — возразила Корделия.
— Хватит, Корделия, — тихо вмешался Форкосиган.
— Но ее обманом лишают заработанного очка! — яростно прошептала она в ответ. — И какого! До сих пор Ботари не проиграл вообще ни одного раунда.
— Да. На старом добром «Генерале Форкрафте» Куделке потребовалось полгода тренироваться, прежде чем он сумел бросить Ботари.
— О-о. Хм. — Она ненадолго замолчала. — Зависть?
— Разве ты не видишь? У нее есть все, что он потерял.
— Я вижу, что он груб и невежлив с нею при каждом удобном случае. Она явно…
Форкосиган остановил ее, подняв палец. — Поговорим об этом позже. Не здесь.
Она замолкла, потом согласно кивнула. — Хорошо.
Оставшаяся часть раунда ограничилась тем, что сержант Ботари дважды подряд и быстро чуть ли не вколотил Дру в помост. Со своим противником в финале он расправился почти с такой же легкостью.
Участники завершившихся соревнований собрались по ту сторону лужайки, посовещались и прислали парламентером хромающего Куделку.
— Сэр? Не проведете ли показательный раунд? С сержантом Ботари. Никто из парней этого ни разу не видел.
Форкосиган отмахнулся от предложения, но не совсем убедительно. — Я не в форме, лейтенант. И вообще, откуда они об этом узнали? Им кто-то что-то нарассказывал?
Куделка усмехнулся. — Немножко. Полагаю, им стоит показать, как на самом деле должны выглядеть такого рода игрушки.
— Боюсь, дурной будет пример.
— Я тоже никогда этого не видела, — шепнула Корделия. — Действительно зрелище что надо?
— Не знаю. Я что, чем-то тебя обидел? Будет приятной местью посмотреть, как меня лупит Ботари?
— Я думаю, это тебе самому нужно, — ответила Корделия, видя, что муж явно ждет уговоров. — По-моему, ты скучаешь по такого рода развлечениям — при твоей-то жизни штабиста.
— Ну, да… — Эйрел встал — раздались редкие аплодисменты, — снял китель, ботинки, стянул кольца с пальцев и вытряхнул все из карманов. Затем он шагнул на ринг и сделал несколько разминочных движений.
— Будешь судить, Ку, — кинул он через плечо. — Чтобы не подняли ненужной тревоги.
— Да, сэр. — Прежде, чем похромать поближе к арене, Куделка обернулся к Корделии. — Гм. Просто не забывайте, миледи. За четыре года таких развлечений они друг друга не убили.
«Почему это мне кажется скорее зловещим, чем успокаивающим? Что ж, Ботари провел сегодня утром уже шесть раундов и, быть может, устал.»
Двое мужчин встретились на арене лицом к лицу и церемониально друг другу поклонились. Шумное веселье среди зрителей затихло при виде того, с каким ледяным хладнокровием и спокойной собранностью сходятся эти двое. Они принялись медленно кружить, потом метнулись друг к другу так, что движение размазалось. Корделия даже не увидела, что произошло, но когда они отпрянули друг от друга, Форкосиган разбитыми губами сплевывал кровь, а Ботари сложился пополам, держась за живот.
При следующем контакте Ботари нанес Форкосигану удар ногой в поясницу с такой силой, что звук удара раскатился по саду, а сам Эйрел вылетел за пределы помоста; он упал, перекатился и ринулся обратно, несмотря на то, что из него чуть дух не выбили. Люди, под чьей охраной и защитой должна была находиться жизнь регента, начали тревожно переглядываться. В следущей схватке Форкосиган весьма впечатляюще рухнул на землю, а Ботари моментально навалился на него, пережимая горло. Корделия буквально видела, как прогибаются ребра Эйрела под прижавшим их коленом сержанта. Пара охранников подалась было вперед, но Куделка отогнал их взмахом руки. Форкосиган, чье лицо потемнело от прилива крови, постучал по ковру: сдается.
— Первое очко за сержантом Ботари, — объявил Куделка. — Два из трех, сэр?
Сержант Ботари поднялся, чуть улыбаясь, а Форкосиган сидел с минуту, восстанавливая дыхание. — Во всяком случае, еще одно. Я должен отплатить. Что-то я не в форме.
— Я же говорил, — пробормотал Ботари.
Они закружили по рингу снова. Сблизились, отлетели друг от друга, сошлись еще раз, и неожиданно Ботари исполнил впечатляющий кувырок, а Форкосиган подкатился под него и вывернул руку в болевом приеме, чуть не выбив в сложном падении собственное плечо. Ботари дернулся в захвате, не смог вырваться и постучал по ковру. На этот раз уже сержанту пришлось с минуту просидеть на ринге прежде, чем подняться.
— Изумительно, — прокомментировала Дру, не сводившая с ринга глаз. — Особенно если учесть, насколько он меньше сержанта.
— Мал, да удал, — согласилась завороженная Корделия. — Не забывай.
Третий раунд был коротким. Мешанина захватов, ударов и подсечек завершилась совместным падением и внезапным болевым приемом, проведенным Ботари. Форкосиган опрометчиво попытался вырваться, и Ботари, не меняя выражения лица, с громким щелчком вывернул ему локоть. Форкосиган заорал и хлопнул по ковру. На этот раз даже Куделка едва сдержался, чтобы непрошенно не броситься на помощь.
— Вправь мне его, сержант, — простонал Форкосиган, не вставая с земли, и Ботари, упершись ногой в грудь своему бывшему капитану, точно направленным рывком вернул сустав на место.
— Ведь должен был запомнить, — прохрипел Форкосиган, — что не стоит с ним связываться.
— По крайней мере, на сей раз он вам ее не сломал, — ободрил его Куделка и вместе с Ботари помог ему подняться. Форкосиган проковылял к садовому стулу и уселся в ногах у Корделии, очень осторожно. Ботари тоже двигался медленней и скованней обычного.
— Вот… — произнесл Форкосиган, еще отдышиваясь, — так… мы обычно развлекались… на борту «Генерала Форкрафта».
— Не без успеха, — заметила Корделия. — А как часто вам случалось попадать в рукопашную в настоящем бою?
— Очень, очень редко. Но если это случалось, мы побеждали.
Собравшиеся разошлись, обсуждая, как кто выступил. Корделия пошла с Форкосиганом — помочь ему с локтем и рассеченной губой, горячей ванной, массажем и свежей одеждой. Разминая ему спину, она вернулась к проблеме, все больше и больше ее занимавшей.
— Как полагаешь, ты не мог бы сделать Ку замечание о том, как он обращается с Дру? Он с ней сам на себя не похож. Она из кожи вон лезет, стараясь быть с ним милой. А он не уделяет ей даже той вежливости, какую проявляет к мужчинам. Она же почти его коллега-офицер. И, если я не совсем ослепла, она в него без памяти влюблена. Почему он этого не видит?
— А почему ты думаешь, что не видит? — медленно переспросил Эйрел.
— По тому, как он держится, конечно. А жаль, из них бы вышла превосходная пара. Ты не находишь ее привлекательной?
— Потрясающе привлекательной. Но вообще-то мне нравятся рослые амазонки, — он усмехнулся через плечо, — это общеизвестно. Не все разделяют мои вкусы. Уж не энтузиазм ли свахи блестит в твоих глазах? Как думаешь, это все материнские гормоны?
— Тебе вторую руку вывихнуть?
— Ой. Нет, спасибо. Я и забыл, как больно бывает после драки с Ботари. А-а, так лучше. И чуть ниже…
— Завтра у тебя там будут впечатляющие синяки.
— А то я не знаю. Так вот, прежде чем ты примешься устраивать личную жизнь Дру… ты тщательно подумала про инвалидность Куделки?
— О! — Корделия замолкла. — Я думала… что половая функция у него восстановлена вместе со всеми остальными.
— Или не лучше остальных. Это очень тонкая операция.
Корделия поджала губы. — Ты это точно знаешь?
— Нет. Я знаю, что ни в одной нашей беседе этот вопрос ни разу не всплывал. Никогда.
— Хм. Хотела бы я знать, как это истолковать. Выглядит несколько пессиместично. Как думаешь, я могу спросить…?
— Боже правый, Корделия, конечно же, нет! Задавать такой вопрос мужчине! Особенно если ответом может быть «нет». Мне с ним еще работать, не забывай.
— Ну а мне работать с Дру. Она будет мне бесполезна, если зачахнет и умрет от разбитого сердца. Он уже не раз доводил ее до слез. Она уходит туда, где думает, что ее никто не видит, и плачет.
— Правда? Трудно вообразить.
— И не стану же я в таких обстоятельствах убеждать Дру, что он ее недостоин. Она ему действительно неприятна? Или это просто самозащита?
— Хороший вопрос… Мой шофер однажды отпустил по ее поводу шуточку — даже не слишком обидную, — так Ку говорил с ним совершенно ледяным тоном. Не думаю, что она ему неприятна. Полагаю, он ей завидует.
На сем двусмысленном замечании Корделия и закончила разговор на эту тему. Она жаждала помочь парочке, но не могла предложить готового ответа, решившего бы их диллемму. Ее разум мог изобрести решение проблемы с физической близостью и ранением лейтенанта, но пасовал перед застенчивой скрытностью, которую породило бы у Ку и Дру ее предложение. Она подозревала, что просто бы шокировала обоих. Похоже, про сексуальную терапию тут даже не слышали.
Истинная бетанка, Корделия всегда считала двойные стандарты в сексуальном поведении логически невозможными. Теперь, вплывая в кильватере Форкосигана в пограничные воды барраярского высшего общества и барахтаясь там, она начала понимать их механизм. Все, казалось, сводилось к ограничению свободного обмена информацией с некоторыми персонами, отличаемыми по негласному правилу, известному и одобряемому всеми, кроме нее самой. Нельзя было упоминать о сексе в разговоре с незамужними женщинами и детьми, либо в их присутствии. Молодые мужчины, похоже, были свободны от всяческих ограничений в разговорах друг с другом, но только если рядом не было женщин, любого возраста и статуса. Правила эти также странным образом менялись в зависимости от социального положения присутствующих. Замужние женщины в своем кругу, где их не могли подслушать мужчины, порой демонстрировали совершенно поразительные изменения в объеме своих явных знаний. Были темы, на которые можно было шутить, но не говорить всерьез. А некоторые особенности нельзя было и упоминать. Она уже безвозвратно загубила не одну светскую беседу, сказав нечто, по ее мнению, совершенно очевидное и пустяковое; в этих случаях Эйрел отводил ее в сторону на короткий инструктаж.
Коределия попыталась вывести несколько правил и составить из них список, но, обнаружив там крайнюю нелогичность и взаимные противоречия, особенно в части того, относительно чего и в чьей компании кому надо притворятся несведущим, бросила это занятие. Она как-то вечером показала свой список Эйрелу, и тот, читая его в постели, чуть не складывался пополам со смеху.
— Вот как мы выглядим, с твоей точки зрения? Мне нравится твое Правило Семь. Надо бы запомнить… жаль, я не знал его в юности. Мог бы пропустить все эти жуткие армейские учебные видеоролики.
— Если будешь смеяться сильней, у тебя кровь носом пойдет, — язвительно пообещала она. — Это ваши правила, не мои. Это вы, ребята, по ним играете, а я только пытаюсь в них разобраться.
— Мой очаровательный ученый. Хм. Ты определенно называешь вещи своими именами. Мы никогда не пробовали… не хочешь ли нарушить со мною Правило Одиннадцать, милый капитан?
— Дай-ка посмотрю, которое… о, да! Разумеется. Сейчас? И раз уж мы об этом заговорили, давай отбросим и Тринадцатое. У меня гормоны разыгрались. Помнится, семейная партнерша моего брата мне рассказывала про подобный эффект, а я ей тогда так и не поверила. Она сказала, мол, я еще пойму потом.
— Тринадцатое? Вот уж не думал…
— Это потому что ты, будучи барраярцем, слишком много времени тратишь на Правило Два.
Этнография на время была забыта. Но Корделия обнаружила, что всегда в состоянии заставить его расхохотаться, просто пробормотав в нужный момент: «Правило Девять, сэр».

* * *

Осень была на исходе. Тем утром в воздухе чувствовалось дыхание зимы, и в саду при особняке ночные заморозки побили самые нежные растения. Корделия завороженно ждала своей первой настоящей зимы. Форкосиган обещал ей снег, замерзшую воду, которую она видела всего дважды во время своих астроэкспедиций. «До весны я рожу сына. Ха.»
Но дню доставалось еще немного тепла от осеннего солнышка. Плоская крыша особняка, по которой осторожно ступала Корделия, дышала теплом, согревавшим ей щиколотки, хоть воздух и пощипывал щеки морозцем, когда солнце опустилось за линию городских домов.
— Добрый вечер, ребята, — кивнула Корделия двоим охранникам, дежурившим на крыше.
Они кивнули в ответ, а старший из двоих поднес ладонь к голове в неуверенном полу-салюте. — Миледи.
Корделия привыкла приходить сюда смотреть на закаты. Вид на город с высоты четырех этажей был особенно хорош. За деревьями и домами она уловила блеск реки, делившей город надвое. Хотя в нескольких кварталах в отдалении огромный строительный котлован, намекал, что скоро вид на реку будет закрыт новыми домами. Над обрывистым берегом громоздилась высочайшая башня замка Форхартунг, того самого, где Корделия присутствовала на церемониях в Зале Совета.
За замком Форхартунг лежала старейшая часть города. Корделия еще не бывала в этом месте, где извилистые улочки давали проехать лишь одному всаднику, но не машине, хотя ей уже случалось пролетать на флаере над этим странным, низким, темным пятном в самом сердце города. Новейшие кварталы, сверкавшие вплоть до горизонта и опутанные самой современной транспортной сетью, больше соответствовали галактическим стандартам.
Здесь ничто не было похоже на Колонию Бета. Форбарр-Султана простиралась на поверхности или стремилась в небо, странным образом двумерная и уязвимая. Города Беты спускалисоь вниз шахтами и туннелями, они были многоуровневыми, сложными, уютными и безопасными. Конечно, и архитектурой там интересовались гораздо меньше, чем внутреннней отделкой помещений. Просто удивительно, какого разнообразия достигают людские строения снаружи. Охранники переминались с ноги на ногу и вздыхали, видя, что она облокотилась на парапет, вглядываясь вдаль. Им очень не нравилось, когда она приближалась к краю ближе, чем на три метра, хотя вся крыша была шести метров шириной. Зато отсюда она сможет заметить форкосигановский лимузин, который вскоре свернет на эту улицу. Закаты — это прекрасно, но ее глаза были устремлены вниз.
Она вдохнула смешанный запах зелени, водяного пара, промышленных газов. Барраяр позволял себе пускать в отходы потрясающе много чистого воздуха, словно… ну да, воздух здесь бесплатный. Никто его не отмеряет, нет платы за обработку и очистку… Эти люди хотя бы понимают, насколько они здесь богаты? Они могут дышать всем этим воздухом, просто шагнув за порог, и он дается им так же легко и задаром, как замерзшая вода, падающая с небес. Она сделала лишний вдох, словно могла жадно отложить немного воздуха про запас, и улыбнулась…
Отдаленный треск несомненного взрыва разбил ее мысли; дыхание перехватило. Оба охранника подпрыгнули на месте. «Ну, услышала выстрел. Не обязательно это что-то с Эйрелом.» Тут же накатила холодная мысль: «Похоже на акустическую гранату. И не маленькую. Боже правый». Столб дыма и пыли поднимался из ущелья улицы в нескольких кварталах отсюда, но она не могла видеть, от чего, наклонилась вперед…
— Миледи. — Младший из охранников взял ее за локоть. — Пожалуйста, идите внутрь. — Лицо его было напряжено, глаза широко распахнуты. Старший патруля прижал ладонь к уху, словно выдавливая информацию из наушника комма, — а у нее с собой и коммлинка не было!
— Что говорят? — спросила она.
— Миледи, пожалуйста, спускайтесь! — Охранник принялся ее подталкивать к люку, откуда вела лесенка на чердак, а уже оттуда — на четвертый этаж. — Уверен, ничего не случилось, — успокаивал он ее на ходу.
— Это была акустическая граната четвертого класса, скорее всего, выпущенная из пневматического гранатомета, — сообщила она в ответ на его вопиющее невежество. — Если не из гранатомета, то стрелявший — самоубийца. Вы хоть раз слышали, как она взрывается?
Из люка торопливо выбралась Друшнякова, в одной руке сжимая намазанный маслом рогалик, а другой стискивая парализатор. — Миледи?
Охранник с видом облегчения подтолкнул Корделию к ней и вернулся к своему старшему. Корделия, хоть мысленно она уже вопила, улыбнулась сквозь стиснутые зубы и позволила увести себя под охраной, послушно спустившись в люк. — Что случилось? — прошипела она Дру.
— Еще не знаю. В подвальной столовой загорелся сигнал тревоги, и все помчались по местам, — выдохнула запыхавшаяся Дру. Должно быть, она чуть ли ни телепортировалась по шести лестничным пролетам вверх.
— Ох! — Корделия прогалоппировала вниз по ступенькам, жалея, что здесь нет лифтовой шахты. За комм-пультом в библиотеке наверняка кто-то сидит… должен же быть у кого-то комм-линк! Она слетела по спиральной лестнице, по черно-белым плитам вестибюля.
Начальник охраны дома был, разумеется, на посту, отдавая приказы. За его плечом нервно переминался старший оруженосец графа Петра. — Едут прямо сюда, — бросил через плечо СБшник. — Приведите доктора. — Оруженосец в коричневом мундире помчался исполнять распоряжение.
— Что случилось? — вопросила Кордедия. Сердце ее стучало, точно молот, и не только из-за быстрого бега.
Начашльник охраны посмотрел на нее, начал было говорить что-то успокаивающе-бессмысленное и осекся. — Кто-то выстрелил по машине Регента. Промахнулся. Они на пути сюда.
— Насколько сильно промахнулся?
— Не знаю, миледи.
Наверное, вправду не знает. Но раз машина еще на ходу… Она беспомощно махнула ему рукой, отпуская к делам, и вернулась в вестибюль, где двое оруженосцев графа уже распоряжались, не подпуская ее слишком близко к дверям. Она остановилась на третьей ступеньке лестницы и прикусила губу.
— Лейтенант Куделка был с ним, как вы думаете? — тихим голосом спросила Дру.
— Наверное. Обычно они ездят вместе, — рассеянно ответила Корделия, не сводя глаз с двери. Она ждала, ждала…
Корделия услышала шум подъезжающей машины. Один из людей графа Петра отворил дверь дома. Люди из безопасности — и откуда их только взялось? — толпились вокруг серебристого силуэта лимузина под колоннадой. Сияющая полировка машины была исцарпапанной и закопченной, хотя глубоких борозд на ней не было; заднее стекло не треснуло, но переднее пострадало. Распахнулись задние дверцы, и Корделия вытянула шею, выглядывая мужа, как назло заслоненного сейчас зелеными спинами СБшников. Охрана расступилась. Сквозь открытую дверцу был виден сидевший Куделка, ошеломленно моргавший. Кровь капала у него с подбородка. Охранник помог ему подняться на ноги. Наконец, показался Форкосиган, не желающий, чтобы его поддерживали под руку и отмахивающийся от помощи. Даже самые встревоженные охранники не смели его коснуться без его на то распоряжения. Форкосиган, бледный и мрачный, прошагал в дом. За ним — растерянный Куделка, опиравшийся на свою трость и на капрала СБ; из носа у него капала кровь. Графский слуга захлопнул входную дверь и отсек три четверти шумного хаоса.
Эйрел поймал взгляд жены, поверх голов, и мрачное выражение на его лице на мгновение смягчилось. Он слегка кивнул: «Я в порядке». Она сжала губы в ответ: «Смотри у меня…»
Ку рассказывал потрясенным голосом: — … чертовски здоровая дыра в мостовой. В нее бы грузовой катер провалился. У водителя потрясающая реакция… что? — Он покачал головой, когда к нему обратились с вопросом. — Извините, у меня в ушах звенит. Не повторите? — Он замер с открытым ртом, точно звуки могли туда влететь, коснулся лица и с изумлением уставился на окрасившуюся алым руку.
— Тебя просто оглушило, Ку, — сказал Форкосиган. Голос его бы спокоен, но излишне громок. — Завтра к утру все будет в норме. — Лишь Корделия поняла, что говорил он громко не ради Куделки; Форкосиган сам тоже оглох. Лишь по тому, как быстро двигались его глаза, можно было догадаться, что он читает по губам.
Саймон Иллиан и врач появились почти одновременно. Форкосигана с Куделкой увели в тихую гостиную в задней части дома, отпустив всех — бесполезных, по мнению Корделии, — охранников. Корделия и Друшнякова пошли за ними. Врач приступил к немедленному обследованию, начав, по настоянию Форкосигана, с забрызганного кровью Куделки.
— Один выстрел? — спросил Иллиан.
— Только один, — подтвердил Форкосиган, глядя ему в лицо. — Если бы они решились на второй, то могли бы взять меня в «вилку».
— А если бы он там задержался, мы сами бы взяли бы в «вилку» его. Следственная группа сейчас на месте. Конечно, убийца давно скрылся. Умно выбрал место, оттуда дюжина маршрутов отхода.
— Мы каждый день меняем маршрут, — произнес лейтенант Куделка сквозь марлевую салфетку, которую прижимал к лицу. Он с трудом следил за ходом беседы. — Как он узнал, где устроить засаду?
— Внутренняя информация? — пожал плечами Иллиан. Челюсти у него при одной этой мысли сжались.
— Не обязательно, — ответил Форкосиган. — Не так уж много путей ближе к дому. И он мог поджидать нас не один день.
— Точно на границе нашего плотно охраняемого периметра? — переспросил Иллиан. — Не нравится мне это.
— Меня больше беспокоит то, что он промахнулся, — сказал Форкосиган. — Почему? Не было ли это чем-то вроде предупредительного выстрела? Покушение не на мою жизнь, но на мое душевное равновесие?
— Это старое вооружение, — ответил Иллиан. — Что-то могло быть не в порядке с его системой целенаведения — никто не засек пульсации лазерного дальномера. — Он помолчал, видя, как побелело лицо Корделии. — Я уверен, что это был псих-одиночка, миледи. По крайней мере, человек там точно был один.
— Как псих-одиночка может получить доступ к оружию армейского класса? — ядовито вопросила она.
Иллиану было явно неуютно. — Мы это намерены расследовать. Но оружие определенно старого образца.
— Разве вы не уничтожаете содержимое старых складов?
— Его так много…
Да уж, сказал так сказал! — Ему был нужен всего один выстрел, — вспыхнула Корделия. — Ухитрись он попасть прямо в герметичную машину, Эйрела бы размазало в пыль. И ваши следователи сейчас разбирались бы, какие молекулы от него, а какие от Ку.
Друшнякова слегка позеленела, а на лице Форкосигана прочно утвердилось мрачное выражение.
— Хотите, рассчитаю вам точную амплитуду при резонансе отраженной волны для герметичного пассажирского салона, Саймон? — яростно продолжила Корделия. — Тот, кто выбрал именно это оружие. — компетентный военный техник, хотя, к счастью, скверный стрелок. — Она проглотила продолжение реплики, распознав — даже если никто другой этого не заметил — скрытую истерику в быстроте собственной речи.
— Приношу свои извинения, капитан Нейсмит. — Голос Иллиана сделался еше суше. — Вы совершенно правы. — Его кивок был самую малость уважительнее.
Эйрел наблюдал за этим представлением, и его лицо впервые за вечер осветилось каким-то тайным весельем.
Наконец, Иллиан удалился, причем в голове у него, несомненно, так и роились всяческие теории заговора. Доктор подтвердил диагноз, который Эйрел поставил по боевому опыту сам, — временная потеря слуха при оглушении, — выдал сильнодействующие таблетки от головой боли (Эйрел в свою просто вцепился) и сказал, что обоих пострадавших будет необходимо обследовать еще раз утром.
Когда поздно вечером Иллиан снова заехал в особняк — посовещаться с начальником охраны — то Корделия едва поборола желание ухватить его за грудки и прижать к ближайшей стене, вытрясая информацию. Она сумела сдержаться и ограничиться вопросом: — Так кто же пытался убить Эйрела? Кому это нужно? Какую выгоду, по их мнению, из этого можно извлечь?
Иллиан вздохнул. — Желаете короткий список или длинный, миледи?
— Насколько длинен ваш короткий список? — с болезненным интересом поинтересовалась она.
— Слишком длинен. Но могу назвать вам самую верхушку, если хотите. — Он принялся загибать пальцы. — Цетагандийцы, как всегда. Они могли рассчитывать, что после смерти Эзара здесь воцарится политический хаос. И они не слишком горды, чтобы не попытаться его самим устроить. Покушение — дешевый способ вмешательства по сравнению с флотом вторжения. Комаррцы, в качестве старой мести или нового восстания. Кое-кто из них до сих пор зовет адмирала Комаррским Мясником…
Корделия, знавшая всю историю, что стояла за этой мерзкой кличкой, поморщилась.
— Антифоровская коалиция, поскольку милорд регент чересчур консервативен на их вкус. Крайне правые «ястребы», которые опасаются, что для них он слишком прогрессивен. Кто-то из остатков прежней военной партии принца Зерга и Форратьера. Бывшие оперативники ныне разогнанного Министерства политвоспитания, хотя я сомневаюсь, чтобы кто-то из них промазал. Их ведь обычно обучали в департаменте Негри. Какой-нибудь разозленный фор, посчитавший, что его обошли при недавней смене власти. Любой сумасшедший, имеющий доступ к оружию плюс желание на мгновение прославиться в качестве охотника на крупную дичь. Мне продолжать?
— Пожалуйста, не надо. Вернемся к сегодняшнему дню. Если мотив оставляет нам слишком широкое поле подозреваемых, как насчет способа и возможности?
— Мы уже кое-что сделали, хотя большая часть результатов — отрицательные. Как я заметил, покушение очень чистое. Кто бы его ни устроил, у него был доступ к определенного рода сведениям. Под этим углом мы и начнем поиски в первую очередь.
Корделия решила, что больше прочего ее тревожит анонимность этого покушения. Когда убийцей может быть кто угодно, то желание подозревать всех делается непреодолимым. Похоже, паранойя на Барраяре — заразная болезнь; здешний народ передает ее друг другу. Что ж, объединенные силы Негри и Илиана должны вскоре вытащить на свет конкретные факты. Корделия загнала все свои страхи поглубже, в крошечную каморку под сердцем, и там и заперла. Рядом со своим ребенком.
Этой ночью Форкосиган крепко обнял ее, прижал к своему коренастому телу, прикрыл собой, но не делал никаких сексуальных поползновений. Он просто держал ее. Много часов подряд он не засыпал, несмотря на болеутоляющие, от которых его взгляд остекленел. И она не засыпала, пока не спал он. Наконец ее убаюкало его похрапывание. Ничего не надо было говорить. «Они промахнулись. Мы идем дальше».
«До следующей попытки».

Глава 5

День Рождения императора был традиционным барраярским праздником, отмечаемым празднествами, танцами, вином, парадами ветеранов и невообразимым количеством совершенно неконтролируемых фейерверков. Прекрасный день, подумала Корделия, для внезапного нападения на столицу: артподготовка сделает свое дело, прежде чем ее вообще заметят в общем грохоте. Который начался с рассветом.
Дежурные охранники, от природы склонные подпрыгивать при всяком неожиданном шуме, все издергались и измучились. Исключением оказалось двое охранников помоложе, которые попытались устроить себе праздник, запустив пару петард внутри ограды особняка. Их отвел в сторону начальник охраны, и уже значительно позже Корделия видела, как они тихонько плелись обратно, бледные и дрожащие. Днем эти двое таскали мешки с мусором под начальством иронически усмехающейся горничной, зато посудомойка и поваренок умчались по домам, счастливые, что им неожиданно дали выходной. В День Рождения все приходило в движение. И энтузиазм барраярцев, похоже, не умерялся тем фактом, что из-за смерти Эзара и воцарения Грегора его праздновали второй раз в этом году.
Корделия отклонила приглашение посетить главный военный парад — на который ушло все утро Эйрела — чтобы сохранить силы до вечера, когда, как ей объяснили, и было должно состояться самое главное в этом году празднество: дворцовый прием и ужин в честь рождения императора. Корделия предвкушала, как снова увидит Карин и Грегора, пусть ненадолго. По крайней мере, в платье своем она была сегодня полностью уверена. Леди Форпатрил, обладающая одновременно прекрасным вкусом и особыми познаниями в барраярской одежде для беременных дам, сжалилась над озадаченной культурными различиями инопланетницей и предложила стать ее местным проводником в дебрях моды.
Как результат, Корделия себя чувствовала превосходно в безупречного покроя темно-зеленом шелковом платье, волнами спадающем от плеч до самого пола, и распашном жилете из плотного кремового бархата. Живые цветы такого же бледно-желтого оттенка вплел в ее медно-рыжие волосы настоящий, живой парикмахер, присланный Элис. Наряды для таких публичных мероприятий были для барраярцев чем-то вроде народного искусства, не менее изысканного, чем бетанский макияж для тела. Реакция Эйрела Корделию не убедила — его лицо всегда сияло при виде жены, — но, судя по восторженному оханью женской прислуги графа, художники-портные превзошли сами себя.
Ожидая у подножия винтовой лестницы в главном вестибюле, она потихоньку разглаживала полосу зеленого шелка, прикрывающую ее живот. Чуть больше трех месяцев повышенного обмена веществ, и все что она могла видеть — выпуклость размером в апельсин. Так много всего случилось с середины лета, что ей казалось: и беременность должна протекать быстрее, чтобы соответствовать темпу жизни. Она замурлыкала подбадривающую мантру для своего живота. «Расти, расти, расти…» По крайней мере, она хоть стала выглядеть беременной, а не просто чувствовать усталость. Эйрел завороженно наблюдал по ночам этот рост вместе с нею, нежно касаясь ее живота растопыренной ладонью, в поисках — столь долго безуспешных — трепетания под кожей, схожего с биением крыльев бабочки.
Вот появился и сам Эйрел, а с ним — лейтенант Куделка. Оба были особо тщательно выбриты, умыты, подстрижены и причесаны, а цвет их парадной красно-синей формы просто слепил глаза. К ним присоединился граф Петр в мундире, в котором Корделия его уже видела на объединенном заседании Совета графов: коричневом с серебром, блестящей версии ливреи его оруженосцев. Все двадцать графских оруженосцев исполняли сегодня вечером официальную роль, к которой всю неделю их придирчиво готовил ревностный командир. Друшнякова, сопровождающая Корделию, была в наряде тех же цветов, что ее хозяйка, но попроще и специально пошитом так, чтобы можно было моментально извлечь или надежно спрятать комм и оружие.
С минуту все любовались друг другом, а потом вышли на улицу, где уже ждали машины. Эйрел подсадил жену в лимузин, но сам не сел. — Увидимся во дворце, милая.
— Что? — Она поникла. — Ах, да… вторая машина не просто потому, что нас слишком много?
Желваки на челюсти Эйрела чуть напряглись. — Нет. Мне кажется… разумной осторожностью, чтобы мы с этих пор ездили в разных машинах.
— Ну да, — ответила она слабым голосом. — Конечно.
Эйрел кивнул и пошел к своей машине. Будь проклято это место. Забирает один за другим кусочки их общей жизни, кусочки ее сердца. У них в последнее время было и так мало времени побыть вдвоем, поэтому потерять еще хоть минуту было больно.
На этот вечер граф Петр явно заменял сына; он уселся рядом с Корделией. Друшнякова села напротив, и колпак машины закрылся. Машина плавно вывернула на улицу. Корделия, полуобернувшись, вытянула шею, стараясь высмотреть машину мужа, но та шла слишком далеко, чтобы можно было разглядеть. Она выпрямилась и вздохнула.
Желтеющее солнце садилось в серую гряду облаков, и лучи, пронизавшие холодный и влажный осенний вечер, придавали городу безрадостный, грустный вид. Наверное, бурные гуляния на улицах — они проехали несколько таких скоплений народу, — неплохая мысль. Глядя на празднующих, Корделия вспомнила примитивных земных аборигенов, которые во время лунного затмения колотили в горшки и стреляли, чтобы отогнать дракона, пожирающего луну. Эта странная осенняя печаль способна поглотить неосторожную душу. Да, день рождения Грегора пришелся вовремя.
Узловатые пальцы графа Петра теребили коричневый шелковый мешочек, на котором серебром был вышит форкосигановский герб. Корделия с интересом вгляделась. — Это что?
Петр чуть улыбнулся и протянул мешочек ей. — Золотые монеты.
Еще один образчик народного искусства: мешочек и его содержимое было приятно держать в руках. Корделия погладила шелк, полюбовалась вышивкой и вытряхнула на ладонь несколько чеканных сверкающих дисков. — Как мило. — До самого окончания Периода Изоляции золото было огромной ценностью на Барраяре, Корделия об этом читала. Хотя для ее бетанского сознания золото означало что-то вроде «металл, используемый в электронной промышленности», но в старину люди окружали этот металл мистическим ореолом. — И это что-то значит?
— Ха! Еще бы. Это подарок на день рождения императора.
Корделия представила себе, как пятилетний Грегор играет с мешочком золота. Трудно вообразить, на что может употребить монеты мальчик: разве что построит пирамидку или, может, поучится считать. Она понадеялась, что он хотя бы не в том возрасте, когда все тащат в рот; кружочки были как раз такого размера, что ребенок мог бы проглотить один из них или задохнуться. — Уверена, ему понравится, — сказала она с сомнением.
Петер фыркнул. — Не понимаешь, что происходит, да?
Корделия вздохнула. — Как почти всегда. Просветите меня. — Она откинулась на спинку сиденья, улыбаясь. Петр постепенно проникался энтузиазмом, объясняя ей, что есть Барраяр, и всегда радовался, отыскивая новые лакуны в ее познаниях и заполняя их информацией и собственным мнением. У нее было ощущение, что он может читать ей эти лекции еще лет двадцать, и список непонятных тем все равно не будет исчерпан до конца.
— Императорский день рождения — традиционная дата окончания финансового года, когда округ каждого графа отчитывается перед имперским правительством. Другими словами, это день уплаты налогов, вот только форы налогом не облагаются. Это означало бы слишком большую зависимость перед империей. Вместо этого мы преподносим императору подарок.
— А-а, — протянула Корделия. — Но ведь управление Барраяром явно стоит больше шестидесяти мешочков золота, сэр?
— Конечно. Реальные деньги были переведены сегодня днем по комм-связи из Хассадара в Форбарр-Султану. А золото — просто символ.
Корделия наморщила лоб. — Погодите. А разве вы уже не делали этого раньше, в этом же году?
— Да, весною — для Эзара. Мы просто изменили дату окончания финансового года.
— И это не сказывается губительно на вашей банковской системе?
Он пожал плечами. — Мы справляемся. — И внезапно усмехнулся. — Как ты думаешь, откуда вообще взялся титул «граф»?
— С Земли, полагаю. Доатомный — позднеримский, если точно, — термин, обозначающий аристократа, управляющего графством. А может, это область назвали по титулу.
— На Барраяре это фактически производная от термина «графа». Первые «графы» были сборщиками налогов Тау Варадара — еще тот был разбойник, тебе стоит о нем почитать.
— А я-то все время думала, что это военный титул! В подражание средневековой истории.
— О, военная сторона дела добавилась немедля, с первой же попытки вытрясти денежки из нежелающих платить. А уж блеск этот титул приобрел куда позже.
— А и не знала. — Она поглядела на графа с внезапным подозрением. — Вы меня не разыгрываете, сэр?
Он замахал руками.
«Поосторожнее надо с предположениями», — посмеялась над собой Корделия. — «Не то чуть ступишь за порог — и уже в лужу села».
Наконец они прибыли к огромным воротам дворца. Обстановка нынче вечером разительно отличалась от прошлых, мучительных визитов Корделии во время смерти Эзара и похоронных церемоний. Разноцветные фонарики очерчивали архитектурные детали этой каменной громады. Сады сияли, фонтаны сверкали. Нарядно одетые люди, высыпавшие из официальных залов северного крыла на террасы, оживляли пейзаж. Правда, охранники проверяли всех не менее придирчиво, и их стало значительно больше. У Корделии было чувство, что вечеринка будет не столь шумной, нежели празднество на городских улицах
Машина Эйрела прибыла следом, когда они уже высадились и стояли под западной колоннадой, и Корделия с благодарностью вновь взяла мужа под руку. Он гордо ей улыбался, и улучив минуту, когда их никто не видел, поцеловал ее в шею, делая вид, что всего лишь наслаждается ароматом цветов, вплетенных в ее прическу. Она крепко стиснула его руку в ответ. Они прошли сквозь главные двери в холл. Одетый в ливрею мажордом Дома Форбарра громко объявил об их прибытии, и тут на них скрестились взгляды нескольких тысяч (как на мгновение почудилось Корделии) пар оценивающих форских глаз. На самом деле, конечно, в зале было едва пара сотен человек. Что ж, это все равно лучше, чем, скажем, смотреть в дуло заряженного нейробластера. Правда-правда.
Они описали круг по залу, обмениваясь приветствиями, говоря вежливые комплименты. «Ну почему эти люди не носят бэджи с именами?» безнадежно вздохнула Корделия. Как обычно, все знали друг друга — кроме нее. Она представила, как начинает беседу: «Эй вы там, фор…». И крепче вцепилась в Эйрела, пытаясь придать себе вид таинственной чужестранкой, нежели косноязычной и потерянной провинциалки.
Короткая церемония с кошельками происходила в другой комнате. Графы или их представители выстроились в очередь, чтобы отдать свой долг вместе с парой-другой официальных слов. Император Грегор, которому, как заподозрила Корделия, давно уже пора было в постель, сидел на высоком диванчике вместе с матерью. Он выглядел маленьким и словно загнанным в ловушку, но мужественно старался подавить зевоту. Корделии вдруг стало интересно, разрешат ли ему сохранить эти мешочки с золотом себе или они вернутся к дарителям, чтобы быть принесенными сюда же через год? Ничего себе празднование дня рождения у мальчика. Поблизости не видать ни одного ребенка. Но очередь графов продвигалась споро, так что, может, маленький Грегор скоро сможет освободиться.
Даритель в красно-синем опустился на колени перед Грегором с Карин и вручил свой мешочек бордового с золотым шелка. Корделия узнала графа Видаля Фордариана, красивого мужчину, которого Эйрел вежливо описал как принадлежащего к «второй по консервативности партии». Это звучало где-то похоже на политические взгляды графа Петра, зато сказано было тоном, заставившим Корделию задуматься, не были ли эти слова эвфемизмом для выражения «фанатик-изоляционист». Но на фанатика он не походил. Когда его лицо не было искажено гневом, он смотрелся привлекательнее. Сейчас он повернулся к принцессе Карин и что-то сказал, отчего она чуть запрокинула голову и рассмеялась. На мгновение рука Фордариана фамильярно задержалась на ее обтянутом платьем колене, а ее собственная ладонь легла поверх. Потом Фордариан поднялся на ноги, поклонился и уступил место следующему. Когда он повернулся, улыбка Карин погасла.
Грегор печально посмотрел на группку из Эйрела, Корделии и Дру и что-то горячо принялся шептать матери. Карин жестом отослала гвардейца, а несколькими минутами спустя к ним подошел командир дворцовой охраны и попросил разрешения увести Друшнякову. Вместо нее теперь Корделию охранял ненавязчивый молодой человек, который держался за пределами слышимости и почти что вне поля зрения Корделии: это было немалое достижение для парня таких габаритов.
К счастью, Корделия с Эйрелом вскоре пересеклись с лордом и леди Форпатрил, теми немногими, с кем Корделия осмеливалась говорить без политически-светских экивоков. Красно-синие цвета парадной формы капитана лорда Форпатрила превосходным образом шли к его темным волосам. Леди Форпатрил смотрелась столь же блестяще: в платье розового оттенка камелии и с теми же цветками в пышных черных волосах, так потрясающе контрастирующими с ее белой бархатной кожей. Корделия подумала, что они составляют образцовую чету форов, безмятежных и элегантных; эффект слегка портило лишь то, капитан Форпатрил, как постепенно сообразила Корделия по его сбивчивой речи, был пьян. Впрочем, жизнерадостно пьян: опьянение лишь делало черточки его характера более явными, но не меняло его в неприятную сторону.
Тут Форкосигана перехватили и увели в сторону какие-то люди, в глазах которых явно читалось Важное дело, и он оставил Корделию на леди Форпатрил. Две дамы двигались вдоль изящных подносов с закусками, которые предлагали гостями вышколенные слуги, и докладывали друг другу подробности о своей беременности. Лорд Форпатрил, извинившись, ускользнул в погоню за подносом с вином. Дамы стали обсуждать покрой и цвет придуманного Элис следующего платья Корделии. — Для тебя на Зимнепраздник — черное с белым, — с апломбом заявила Элис. Корделия робко кивнула, гадая тем временем, сядут ли они вскоре за стол или предполагается, что гости будут клеват понемножку с проносимых мимо подносов.
Элис отвела ее в дамский туалет — предмет ежечасного интереса обеих, поскольку беременность сказывалась на мочевом пузыре — а по дороге обратно представила еще нескольким женщинам своего избранного светского кружка. Тут у нее завязалось оживленное обсуждение с какой-то из давних подруг приема, который та намеревалась вскоре устроить для дочери, а Корделия отошла чуть в сторону.
Она тихо ретировалась, отделившись (она попыталась не подумать «от стада») на минуту, чтобы поразмышлять в тиши. Какую все перепутано здесь, на Барраяре: в одну минуту он родной и знакомый, в другую — чужой и ужасающий… но шоу они устроили отличное. А! Вот чего ей здесь не хватало, поняла Корделия. На Колонии Бета церемония такого размаха снималась бы на головидео и транслировалась в реальном времени на всю планету. Каждое движение, от начала и до самого последнего момента, было бы на самом деле танцевальным па, аккуратно срежиссированным в соответствии с углом зрения камер и расчетом времени комментаторов. Но здесь она голокамер не видела. Единственным, кто вел запись, была СБ, а для их целей хореография не требовалась. Люди в этой комнате говорили и двигались только друг для друга, и все это блистательное зрелище никто не удосужится запечатлеть на будущее; уже завтра оно останется лишь в памяти.
— Леди Форкосиган?
Вежливый голос, прозвучавший рядом, вывел Корделию из прострации. Она повернулась и увидела коммодора графа Фордариана. На нем была красно-синяя форма, а не мундир в цветах его собственного Дома, подчеркивающая, что граф на действительной службе. Мундир украшали, конечно же, значки Генштаба — какой отдел? Ах да, оперативный, Эйрел же говорил. В руке у любезно улыбающегося Фордариана был бокал.
— Граф Фордариан, — ответила она в тон, тоже улыбнувшись. Поскольку за этот вечер они не раз видели друг друга, проходя мимо, Корделия для простоты решила считать, что они друг другу представлены. Дела Регентства не оставят Эйрела в ближайшее время, как она того ни хочет; следовательно, ей уже пора — если не поздно — заводить собственные знакомства, а не теребить мужа просьбами на каждом шагу.
— Как вам сегодняшний вечер? — спросил Фордариан.
— Прекрасно. — Что бы ней еще такое сказать? — Он действительно великолепен.
— Как и вы, миледи. — Он поднял бокал в тосте за нее и отпил.
Сердце у нее дрогнуло, но она успела понять причину такой странной реакции раньше, чем испуганно округлила глаза. Последним барраярским офицером, вот так поднимавшим тост в ее честь, был покойный адмирал Форратьер, хоть и при совершенно других обстоятельствах. Фордариан случайно воспроизвел его жест в точности. И нечего сейчас мучить себя страшными воспоминаниями. Корделия моргнула. — Мне очень в этом помогла леди Форпатрил. Она так добра.
Форкосиган деликатным кивком указал на ее живот. — Я так понимаю, что и вас можно поздравить. Дочь или сын?
— А? Да, спасибо, мальчик. Мне сказали, что его надо будет назвать Петр Майлз.
— Я удивлен. Логичней было бы, если первой у Лорда Регента родилась дочь.
Корделия склонила голову, озадаченная иронией в его голосе. — Мы зачали ребенка, когда Эйрел еще не был Регентом.
— Но вы, конечно же, знали, что он получит это назначение.
— Не знала. И мне казалось, что все вы, милитаристы-барраярцы, мечтаете о сыновьях. Почему вы подумали про дочь? — «Мне хотелось бы дочку…»
— Предполагаю, что лорд Форкосиган непременно глядит в будущее в плане своей долговременной, э-э, занятости. Есть ли лучший способ оставаться у власти и по окончании Регентства, нежели плавно перейти в ранг императорского тестя?
Корделия изумилась. — Вы думаете, он рискнет связать надежды на будущее управление планетой с шансом, что двое подростков влюбятся друг в друга через полтора десятка лет?
— Влюбятся? — теперь уже он был озадачен.
— Вы, барраярцы, просто… — она прикусила язык, чуть было не сказав «психи». Это невежливо. — Эйрел куда более… практичен. — Хотя вряд ли она могла назвать его чуждым романтики.
— Крайне интересно, — выдохнул Фордариан. Он то косился на ее живот, то отводил взгляд. — Вы полагаете, тут что-то более непосредственное?
Ее разум не мог уследить за столь причудливым ходом беседы. — Простите?
Фордариан улыбнулся и пожал плечами.
Корделия наморщила лоб. — Хотите сказать, если бы у нас была девочка, все думали бы так же, как и вы?
— Конечно.
Она выдохнула. — Боже. Это… не могу себе представить, чтобы человек в здравом уме пожелал оказаться поблизости от барраярского трона. Насколько я понимаю, это делает тебя мишенью для любого маньяка, чем-либо недовольного. — На мгновение перед ней предстало залитое кровью лицо оглохшего лейтенанта Куделки. — И тем невезучим беднягам, что окажутся с тобою рядом, тоже придется плохо.
Его внимание к теме разговора резко возросло. — А, этот недавний злополучный инцидент. Следствие уже что-то выяснило, не знаете?
— Ничего, насколько я слышала. Негри с Иллианом первым делом говорят про цетагандийцев. Но парень, что стрелял, точно от них ушел.
— Жаль. — Он допил вино и взял новый бокал, который ему тотчас предложил слуга в форбаррской ливрее. Корделия тоскливо проводила вино глазами. Но ей пока противопоказаны метаболические яды. Вот еще одно преимущество вынашивания ребенка в матричном репликаторе, по-бетански: никакого тебе принудительно здорового образа жизни. Дома она могла бы спокойно травиться вином или подвергаться опасности, пока ее дитя растет под круглосуточным наблюдением трезвых техников в уюте и безопасности репликаторного банка. А если бы под эту акустическую гранату попала она…? Ей ужасно захотелось выпить.
Что ж, отупляющее действие этанола ей сейчас ни к чему: беседа с барраярцами отупляет не хуже. Она отследила глазами Эйрела в толпе — вот он, и Ку рядом с ним; разговаривает с Петром и еще двумя седеющими пожилыми мужчинами в графских мундирах. Как и предсказывал Эйрел, слух у него вернулся к нормальному состоянию за пару дней. Хотя глаза его по-прежнему быстро перебегали с одного лица на другое, словно впитывая жесты и интонации. Бокал в его руке смотрелся неуместным украшением. При исполнении, спору нет. Бывает ли он когда-нибудь вне своей службы?
— Его так встревожило это нападение? — спросил Фордариан, увидев, на кого она смотрит.
— А вас бы не встревожило? — ответила Корделия. — Не знаю… он в видел в своей жизни столько жестокости, сколько я и вообразить себе не могу. Может, для него это теперь просто… фон. Белый шум, который он отсекает. — «И я бы тоже не отказалась так уметь».
— Вы ведь его не очень давно знаете. Лишь с Эскобара.
— Мы встречались до войны. Одна встреча, и недолгая.
— Да? — Фордариан поднял брови. — Я и не знал. Как мало мы знаем о людях. — Он помолчал, глядя на Эйрела и на нее, глядящую на Эйрела. Уголок его рта чуть приподнялся, затем усмешка преобразилась в задумчивую складку у губ. — Он ведь бисексуал, знаете ли. — Фордариан изящно отхлебнул вина.
— Был бисексуалом, — рассеянно поправила Корделия, нежно глядя на мужа через зал. — А теперь — моногамен.
Фордариан поперхнулся вином и закашлялся. Корделия с беспокойством смотрела на него, не зная, надо ли его постучать по спине или что-то в этом роде, но Фордариан сумел восстановить дыхание и выдержку. — Он вам сам сказал? — изумленно просипел он.
— Не он. Форратьер. Непосредственно перед тем, как с ним случилась, гм, смертельная неприятность. — Фордариан так и стоял, застыв. Корделия ощутила некое злорадное веселье оттого, что ей удалось озадачить барраярца не меньше, чем обычно они озадачивали ее саму. Если бы еще теперь понять, что именно такого она сказала… Она продолжила серьезно. — Чем чаще я оглядываюсь на фигуру Форратьера, тем более трагичной она мне кажется. Одержимый любовной связью, которая завершилась восемнадцать лет назад. Я порой спрашиваю себя: если бы он получил то, чего желал — а желал он удержать Эйрела, — то смог бы Эйрел обуздать ту склонность к садизму, что в конечном итоге стоила Форратьеру рассудка? Похоже, словно они двое в метафорическом смысле качались на качелях, и выживание одного означало разрушение другого.
— Бетанка. — Потрясение на лице Фордариана постепенно уступало место тому, что Корделия для себя назвала «Ужасным Осознанием». — Я должен был догадаться. Это же ваш народ сотворил гермафродитов… — Он помолчал — И как долго вы были знакомы с Форратьером?
— Минут двадцать. Но это были очень насыщенные двадцать минут. — Пусть сам догадывается, что это, к чертовой матери, означает.
— Эта, э-э, связь, как вы назвали, была в свое время огромным тайным скандалом.
Корделия наморщила нос. — Огромным тайным скандалом? Это оксюморон? Как «военное искусство» или «дружеский огонь»? Как это типично по-барраярски, если подумать.
Выражение лица Фордариана делалось все более странным. Корделия поняла, что у того вид человека, который кинул бомбу, вместо «бум!» получил «пшик…» и теперь пытается решить: может, запустить в нее руки, извлечь запальный механизм и проверить?
А вот теперь Ужасное Осознание настигло ее саму. «Этот человек только что пытался взорвать мой брак». Нет — брак Эйрела.
Она удержала на лице сияющую, радостную, невинную улыбку, в то время как ее мозг — наконец-то! — набирал обороты. Фордариан не может быть человеком из бывшей военной партии Форратьера — ее лидеры скончались от разного рода несчастных случаев до того, как отдал концы Эзар, а оставшиеся — разбежались и залегли на дно. Чего он хочет? Она поправила цветок в волосах и решила ограничиться жеманными глупостями. — Я не рассчитывала на замужество с сорокачетырехлетним девственником, граф Фордариан.
— Похоже на то. — Он отпил большой глоток вина. — Вы, инопланетники, все вырожденцы… интересно, что за извращения он прощает вам взамен? — В его глазах внезапно блеснуло явное злорадство. — А знаете, как умерла первая жена лорда Форкосигана?
— Самоубийство. Выстрелила из плазмотрона себе в голову, — ответила она, не задумываясь.
— Ходили слухи, что это он ее убил. За супружескую неверность. Так что остерегайтесь, бетанка.
— Это я тоже слышала. В любом случае, эти слухи — ложь. — Из их обмена репликами уже исчез всякий намек на дружелюбие. У Корделии было нехорошее чувство, что ей сейчас изменит выдержка. Она склонилась вперед и понизила голос. — А знаете, как умер Форратьер?
Он невольно подался к ней, затаив дыхание. — Нет…
— Он пытался причинить боль Эйрелу, воспользовавшись мною. Я нашла это раздражающим. Я бы хотела, чтобы и вы перестали меня раздражать, граф Фордариан, а то добьетесь такого же результата. — Ее голос упал почти до шепота. — Вам есть чего бояться.
Его прежний покровительственный тон исчез, явно уступив место осмотрительности. Фордариан плавно развел руками, что долженствовало обозначать прощальный поклон, и ретировался с последним: «Миледи». Уходя, он оглянулся через плечо, и взгляд этот был откровенно испуганным.
Корделия нахмурилась, глядя ему вслед. Ого! Что за странная беседа. Чего этот человек ждал, передавая ей эти древние новости в качестве шокирующего сюрприза? Фордариан действительно рассчитывал, что она устроит ссору и станет осуждать мужа за дурной вкус в выборе приятелей два десятилетия назад? Или наивная юная барраярская невеста впала бы в истерику? Но не леди Форпатрил, чья светская экзальтированность скрывала язвительную трезвость ума, и не принцесса Карин, чью наивность изничтожил много лет назад опытный садист Зерг. Он выстрелил, но промахнулся.
И тут же появилась вторая, холодная мысль: «Снова промахнулся?» Их светская беседа не была обычной, даже по барраярским меркам, где разговор сродни поединку, и каждый старается взять верх. А может, он был просто пьян? Ей внезапно захотелось поговорить с Иллианом. Корделия прикрыла глаза, стараясь привести в ясность голову.
— Ты в порядке, дорогая? — раздался над ухом обеспокоенный голос Эйрела. — Тебе не нужны таблетки от тошноты?
Корделия распахнула глаза. Вот он, живой и здоровый, рядом с ней. — О, я в порядке. — Она взяла мужа под руку — легко, непринужденно, а не панически прилипнув к нему. — Просто задумалась.
— Нас зовут к столу.
— Прекрасно. Хорошо бы присесть, а то у меня ноги отекли.
Вид у Эйрела был такой, словно он готов подхватить ее на руки и понести, однако они прошествовали в зал обычным порядком, присоединившись к другим супружеским парам. Эйрел с Корделией уселись за стол на возвышении, чуть в стороне от прочих: там же оказались Грегор, Карин, Петр, Лорд-Хранитель Спикерского круга с супругой и премьер-министр Фортала. По настоянию Грегора, с ними села и Дру; кажется, мальчик был страшно рад видеть свою прежнюю телохранительницу. «Я забрала у тебя подружку по играм, малыш?» виновато подумала Корделия. Похоже, так: теперь Грегор выговорил у матери, чтобы Дру каждую неделю приходила во дворец «для уроков дзюдо». Дру привыкла к дворцовой атмосфере, а вот Куделка пребывал сейчас в благоговейном страхе, весь напрягшись в попытке не выдать собственную болезненную неуклюжесть.
Корделии отвели место между Форталой и Лордом-Хранителем, и она вела с ними беседу с приемлемой легкостью; Фортала, на свой грубоватый манер, был просто очарователен. Корделии удалось поклевать понемногу от каждого элегантно сервированного блюда, не отрезав только мяса от зажаренной целиком телячьей туши. Обычно ей удавалось выбросить из головы тот факт, что барраярский протеин рос не в чанах, а брался из мяса убитых животных. Она знала об этой первобытной кулинарной практике — еще до того, как приехала на Барраяр. В конце концов, она уже пробовала мышечную массу животных во время астроэкспедиций: или в интересах науки, или ради выживания, или как потенциально новый для родной планеты продукт. Барраярцы встретили украшенный фруктами и цветами натюрморт аплодисментами — похоже, находя его очаровательным, а не ужасным, — и повар, опасливо появившийся вслед за своим творением, раскланялся. Атавистические обонятельные контуры в мозгу Корделии поддержали барраярцев — пахло великолепно. Форкосиган взял себе кусок с кровью. Корделия отпила воды.
После десерта и коротких официальных тостов, которые произнесли Фортала и Форкосиган, маленького Грегора мама наконец-то увела в постель. Корделии с Дру Карин сделала знак идти за ней. Напряжение, стискивающее плечи и шею Корделии, исчезло, когда они покинули общее сборище и вошли в тихие, уединенные императорские комнаты.
Грегор снял свой мундирчик и нырнул в пижаму, из символа вновь став просто мальчиком. Дру присмотрела за тем, как он чистит зубы, а потом уступила уговорам сыграть с ним перед сном, в качестве поощрения, одну партию в какую-то игру с доской и фигурками. Карин это великодушно разрешила, поцеловала сына на ночь, получила от него поцелуй в ответ, и они с Корделией перешли в гостиную поблизости, где стоял мягкий диванчик. Ночной ветер из открытого окна принес прохладу. Обе женщины успокоенно вздохнули, садясь. Карин сбросила туфли первой, за ней Корделия. В окно доносились приглушенные расстоянием голоса и смех из сада внизу.
— Как долго длится такой прием? — спросила Корделия.
— До утра, для тех, у кого сил больше, чем у меня. Я уйду в полночь, когда истинные любители выпить только примутся за дело
— Кое-кто действительно серьезно за это взялся.
— Увы. — Карин улыбнулась. — До утра у вас будет случай увидеть класс форов во всей его красе, от лучшего до худшего.
— Представляю себе. Я удивлена, что вы не ввозите не столь смертоносных психотропных препаратов.
Улыбка Карин стала жестче. — Пьяные ссоры — это традиция. — Принцесса позволила своему голосу чуть смягчиться. — На самом деле, такие снадобья к нам поступают, по крайней мере, в города, где есть космопорты. Но мы обычно предпочитаем добавлять что-то к нашим обычаям, а не менять их.
— Наверное, это и лучше. — Корделия наморщила лоб. Как бы спросить поделикатнее…? — А граф Видаль Фордариан — один из тех, кто имеет привычку напиваться на людях?
— Нет. — Карин подняла голову, прищурилась. — Почему вы спрашиваете?
— У нас с ним была очень странная беседа. Я подумала, все дело в передозировке этанола. — Она вспомнила, как рука Фордариана легла на колено принцессы в почти что интимной ласке. — Вы его хорошо знаете? Что вы можете про него сказать?
Карин произнесла рассудительно. — Он богат… горд… Он был верен Эзару во время последних интриг Серга против отца. Предан и Империи, и классу форов. В его округе четыре больших промышленных города, плюс военные базы, самый большой в Империи военный космопорт… Земли Видаля имеют сегодня огромную важность для экономики Барраяра. Война едва затронула Округ Фордарианов; он был одним из немногих, откуда цетагандийцы ушли по соглашению. Там мы разместили наши первые космические базы на оставленных цетагандийцами сооружениях, и экономическое развитие большей частью пошло оттуда.
— Это… интересно, — заметила Корделия, — но я спрашивала о нем лично. Его, э-э, симпатии и антипатии, скажем. Вам он нравится?
— Одно время, — медленно проговорила Карин, — я задавалась вопросом, сумеет ли Видаль защитить меня от Зерга. После смерти Эзара. Когда болезнь Эзара обострилась, я начала думать, что мне самой следует позаботиться о своей защите. Мне казалось, что ничего не происходит, и никто ничего мне не рассказывал.
— Если бы Серг стал императором, разве мог бы вас защитить простой граф? — спросила Корделия.
— Ему бы пришлось стать… чем-то большим, чем граф. Видалю хватает и честолюбия — если его должным образом поощрить, — и патриотизма, Бог видит, если бы Серг остался в живых — он мог бы погубить Барраяр; у Видаля был бы шанс спасти нас всех. Но Эзар обещал, что мне нечего страшиться, и исполнил обещанное. Серг умер прежде своего отца, и… с тех пор я пытаюсь охладить наши с Видалем отношения.
Корделия рассеянно прикусила губу. — А-а. Но вы, вы сами… я хочу сказать, вам он нравится? Не стал бы в один прекрасный день титул графини Фордариан прекрасным отдыхом от дел вдовствующей принцессы?
— О! Не сейчас. Отчим императора — слишком могущественная фигура, если он вступит в конфликт с Регентом. Опасное противостояние. Разве что они будут союзниками или в точности уравновесят друг друга. Или станут сочетаться в одном лице.
— Вроде императорского тестя?
— Да, именно
— Мне трудно понять, как это у вас власть… передается половым путем… А вы не претендуете на империю сами, по собственному праву?
— Решение за военными, — она пожала плечами, и сказала еще тише. — Это как болезнь, правда? Я слишком близко, я затронута, заражена… Грегор — моя надежда на выживание. И моя тюрьма.
— Вы не хотите жить собственной жизнью?
— Нет. Я просто хочу жить.
Корделия была встревожена. «Это Серг научил тебя сносить оскорбления?» — А Фордариан считает так же? Я имею в виду, власть — не единственное, что вы в силах ему предложить. Думаю, вы недооцениваете вашу личную привлекательность.
— На Барраяре… значение имеет лишь власть. — У нее на лице утвердилось отсутствующее выражение. — Признаюсь… Я как-то попросила капитана Негри составить для меня доклад о Видале. Со своими куртизанками он обращается нормально.
Задумчивое одобрение? Не так Корделии представлялось признание в безграничной любви. Но она могла поклясться, что видела в глазах Фордариана во время церемонии не только жажду власти. Неужели назначение Эйрела регентом случайно спутало его брачные планы? И может ли это быть причиной той сексуально окрашенной враждебности, что он проявил в разговоре с нею…?
На цыпочках вернулась Друшнякова. — Он уснул, — шепнула она нежно. Карин кивнула и откинулась затылком на высокую спинку дивана, позволяя себе минуту отдыха, пока не появился одетый в форбаррскую ливрею слуга со словами: — Не откроете ли вы бал в паре с милордом регентом, миледи? Все ждут.
Это просьба или приказ? Ровный голос слуги намекал на что-то зловеще-обязательное, а не на развлечение.
— Последний долг на этот вечер, — заверила Карин Корделию, и обе принялись обуваться. Похоже, туфли Корделии с начала приема съежились размера на два. Она похромала вслед за Карин, Дру шла за ними.
Паркет в большой зале на первом этаже был поражающей богатством оттенков инкрустацией с узором из цветов, винных лоз и животных. На Колонии Бета такое полированное деревянное чудо заслуживало бы места на стене в музее, но эти невозможные люди на нем просто танцевали. Живой оркестр — выигравший жестокую конкуренцию среди оркестров Имперской Службы, об этом Корделии уже рассказали, — играл музыку в барраярском стиле. Даже вальсы здесь немного походили на марши.
Эйрел с принцессой поклонились друг другу, и он провел ее по бальной зале в паре туров официального танца. В нем один партнер повторял шаги и скольжения другого, протягивая руки, но не прикасаясь. Корделия была очарована. Она никогда не думала, что Эйрел танцует. На этом светские требования были выполнены, и на паркет вышли остальные пары.
Воодушевленный Эйрел вернулся к ней. — Танец, миледи?
После такого ужина она предпочла бы вздремнуть. И как ему удается сохранять столь пугающую гиперактивность? Возможно, его подстегивает скрытый ужас. Корделия покачала головой и улыбнулась. — Я не умею.
— А-а. — Он повел ее не на середину зала, а к выходу. — Я тебе сейчас покажу, — предложил он, когда они вышли из залы на спускающиеся вниз садовые террасы. В саду было замечательно прохладно и темно, и горело лишь немного разноцветных фонариков, чтобы никто не спотыкался на дорожках.
Она с сомнением хмыкнула. — Ну, если найдешь укромное местечко… — Хотя если они такое местечко найдут, там можно заняться чем-то поинтереснее, чем танцы.
— Что ж, вот оно и… тс-с! — Его зубы блеснули в усмешке, и он крепко и предупреждающе сдал руку Корделии. Они замерли у выхода на небольшую полянку, скрытые от взгляда тисами и каким-то перистым розовым растением местного происхождения. Сверху отчетливо доносилась музыка.
— Попробуй, Ку, — уговаривал голос Друшняковой. Дру и Ку стояли друг напротив друга в дальнем, укромном углу террасы. Ку нерешительно положил свою трость на каменный парапет и протянул Дру руки. Шаг, скольжение, приседание… Дру тщательно отсчитывала: — И… раз-два-три…
Куделка споткнулся, но она его подхватила; его рука лежала у него на талии.
— Чертовски плохо, Дру, — сказал Куделка и в досаде покачал головой.
— Ш-ш… — Палец лег ему на губы. — Попробуй снова. Я — за. Сколько, ты говорил, тебе пришлось практиковаться в координации движений рук? Держу пари, не один раз.
— Старик не позволил бы мне сдаться.
— Что ж, может, и я не позволю.
— Я устал, — пожаловался Куделка.
«Так переключайтесь на поцелуи», мысленно посоветовала Корделия, подавив смешок. Это можно делать и сидя. Однако Друшнякова была полна решимости, и они начали снова. — Раз-два-три, раз-два-три… — Еще раз их усилия завершились тем, что, по мнению Корделии, могло бы стать прекрасным началом объятий, если хотя бы одной из сторон хватило ума и решимости продолжить.
Эйрел покачал головой, и они молча отступили за кусты. Явно вдохновленный происходящим, он заглушил свой смешок, прижавшись к губам жены. Увы, их деликатность оказалась напрасной: мимо них, не заметив, прошествовал некий фор, ввалился на террасу — Ку и Дру замерли на полушаге, — и, свесившись через парапет, самым традиционным образом блеванул на беззащитные кусты внизу. Из скрытой тьмой зоны поражения раздалась внезапная ругань: мужскому голосу вторил женский. Куделка подхватил свою трость, и двое неудавшихся танцоров спешно ретировались. Фор-лорда вывернуло снова, и пострадавший полез наверх, оскальзываясь на измаранных камнях и обещая жестокую месть обидчику. Форкосиган благоразумно увел Корделию прочь.
Позже, ожидая машины у дворцовых ворот, Корделия оказалась рядом с лейтенантом. Куделка задумчиво оглядывался через плечо на дворец, откуда доносились музыка и шум вечеринки, почти не приглушенные расстоянием.
— Хороший был вечер, Ку? — радушно поинтересовалась Корделия.
— Что? Ах, да, изумительный. Когда я поступал на Службу, я и мечтать не мог, что окажусь здесь. — Он моргнул. — А было время, я не думал, что окажусь хоть где-то. — Тут он добавил, повергнув Корделию в ступор, — Было бы здорово, если бы к женщинам прилагались инструкции.
Корделия громко рассмеялась. — А я бы могла сказать то же самое про мужчин.
— Но вы с адмиралом Форкосиганом… вы другие.
— Не совсем. Возможно, мы научились на опыте. А многим его недостает.
— Как думаете, есть у меня шанс на нормальную жизнь? — Он смотрел не на Корделию, а куда-то в темноту.
— Мы сами создаем наши шансы, Ку. И наши танцы.
— Вы говорите точь-в-точь как адмирал.

* * *

На следующее утро Корделия поймала Иллиана, когда тот заехал в особняк за дежурным докладом от начальника охраны.
— Скажите, Саймон: Видаль Фордариан у вас в коротком списке или в длинном?
— В длинном — все до единого, — вздохнул Иллиан.
— Я хочу, чтобы вы передвинули его в короткий.
Он склонил голову. — Почему?
Корделия замялась. Она не собиралась отвечать «интуиция», хотя все ее подсознательные догадки именно к этому и сводились. — Мне кажется, у него разум убийцы. Того сорта, что стреляют врагу в спину и из-за угла.
Иллиан вопросительно улыбнулся. — Прошу прощения? Миледи, это звучит непохоже на того Фордариана, что я знаю. Я всегда считал его откровенно прямолинейным и упрямым типом.
Как сильно надо уязвить прямолинейного типа, какое страстное желание сквитаться у него вызвать, чтобы тот начал действовать тонко? Она не знала наверняка. Возможно, Фордариан понятия не имел, насколько счастлив c нею Эйрел, и поэтому не понял, сколь жестокой была попытка их рассорить? Обязательно ли личная и политическая враждебность идут рука об руку? Нет. Ненависть этого человека глубока, и ударил он не вслепую, но к счастью, промахнулся.
— Передвиньте его в короткий, — повторила она.
Иллиан развел руками, но это был не умиротворяющий жест; по его лицу она воочию видела, что за цепочку мыслей породило ее высказывание. — Хорошо, миледи.

Глава 6

Корделия следила, как по земле внизу бежит тень флаера: крошечная стрелка, смотрящая на юг. Она пронизывала фермерские поля, ручьи, реки, пыльные дороги… Дорожная сеть на Барраяре осталась в зачаточном состоянии, застыв в своем развитии с тех пор, как окончание Периода Изоляции знаменовалось взрывом галактических технологий и появлением персональных летательных аппаратов. С каждым километром, отделяющим Корделию от лихорадочной, удушливой столичной атмосферы, она ощущала, как отпускает напряженные мышцы шеи. День за городом был превосходной идеей. Давно пора. Жаль, что этот отдых не смог разделить с нею Эйрел.
Сержант Ботари, ведомый какими-то ориентирами внизу, положил флаер на крыло, мягко меняя курс. Друшнякова, сидевшая рядом с Корделией сзади, напряглась, стараясь не придавить хозяйку. Доктор Генри, сидевший впереди рядом с сержантом, уставился сквозь стекло с не меньшим интересом, чем сама Корделия.
Неожиданно он обратился к Корделии, полуобернувшись: — Большое спасибо за приглашение на обед, леди Форкосиган. Побывать в личном поместье Форкосиганов — редкая привилегия.
— Правда? — удивилась Корделия. — Я знаю, что гости туда не наезжают толпами, но друзья-лошадники графа Петра наведываются довольно часто. Потрясающие твари. — Корделия с секунду подумала и решила, что доктор Генри без подсказок должен сообразить: слова про «потрясающих тварей» относятся к лошадям, а не к графским приятелям. — Намекните хоть словом, что вас интересуют лошади, и граф Петр лично проведет вас по конюшне.
— Я еще не знаком с генералом. — От подобной перспективы доктор Генри оробел и принялся нервно теребить воротник форменного кителя. Как ученый-исследователь из Имперского военного госпиталя он достаточно часто имел дело с высокими чинами, чтобы не благоговеть просто перед званием; но место, которое занимал граф Петр в барраярской истории, было особенным.
Петр стал генералом в двадцать два года, сражаясь против цетагандийцев в свирепой партизанской войне, которая бушевала в Дендарийских горах — тех самых, что синели сейчас на горизонте к югу. Звание — это было все, что мог ему тогда дать император Дорка Форбарра; в тот отчаянный час и речи не шло о чем-то материальном, вроде подкреплений, припасов или денег. Двадцать лет спустя Петр еще раз изменил историю Барраяра, возведя на трон Эзара Форбарру в гражданской войне, ниспровергнувшей императора Юрия Безумного. Петр Форкосиган — это вам не просто заурядный генерал генштаба.
— С ним легко иметь дело, — заверила Корделия доктора Генри. — Просто восхищайтесь лошадьми и задайте несколько наводящих вопросов про войну — а дальше вам останется только расслабиться и слушать.
Генри удивленно поднял брови, ища в лице Корделии признаки иронии. Проницательный человек. Она жизнерадостно улыбнулась.
Корделия заметила, что Ботари молча поглядывает на нее в зеркало заднего обзора над приборной панелью. Вот, опять. Сержант сегодня казался напряженным. Это выдавало и положение рук, и проступающие, точно веревки, мышцы на шее. Бесстрастные желтые глаза Ботари были непроницаемы: глубоко и близко посаженные, чуть на разной высоте, столь же непривлекательные, как острые скулы и длинная, узкая нижняя часть лица. Беспокоится перед визитом доктора? Это можно понять.
Внизу проносились холмы, которые вскоре вздыбились складками горных кряжей, пересекавших этот озерный край. Вдалеке поднимались горы, и Корделии показалось, что она уловила блеск раннего снега на самых высоких из вершин. Ботари перевалил через три гребня и снова повернул, бросив машину вверх по узкой лощине. Через несколько минут они спикировали вниз после очередной гряды, и показалось длинное озеро. На мысу, увенчанном гигантским лабиринтом сгоревших укреплений, приютилась деревня. Ботари посадил флаер точно в круг, нарисованный на мостовой самой широкой из деревенских улиц.
Доктор Генри взял свой медицинский саквояж. — Осмотр займет только пару минут, — заверил он Корделию, — а потом мы сможем двигаться дальше.
«Не рассказывай мне, расскажи Ботари». Корделия чувствовала, что от Ботари доктору Генри несколько не по себе. Доктор упорно обращался к ней, а не к сержанту, точно она была переводчиком, способным переложить сказанное на понятный тому язык. Ботари устрашающ, спору нет, но даже если его игнорировать, он никуда волшебным образом не исчезнет.
Ботари повел их к домику в узком переулке, спускавшемуся прямо к сверкающей воде. На стук открыла улыбающаяся, коренастая, седеющая женщина. — Доброе утро, сержант. Входите, все готово, миледи. — Она приветствовала Корделию неловким книксеном.
Корделия кивнула в ответ и принялась с интересом оглядываться. — Доброе утро, мистрис Хисопи. Как у вас сегодня славно. — Все было убрано и оттерто до блеска; вдова военного, мистрис Хисопи прекрасно знала, что такое инспекция. Корделия подозревала, что в будни атмосфера в доме кормилицы чуть попроще.
— Сегодня утром ваша девочка прекрасно себя вела, — заверила мистрис Хисопи сержанта. — Скушала всю бутылочку — а сейчас мы ее только что искупались. Вот сюда, доктор. Надеюсь, вы найдете, что все в порядке…
Она провела пришедших по узкой лестнице наверх. Одну спальню занимала она сама; другая, со светлым окном, откуда открывался вид на черепичные крыши и озеро, была сейчас отведена под детскую. Темноволосый младенец с большими карими глазами гулил в кроватке. — Вот девочка, — улыбнулась мистрис Хисопи, беря ребенка на руки. — Поздоровайся с папочкой а, Елена? Утю-тю, зайка.
Ботари остановился в дверях, опасливо глядя на младенца. — У нее голова выросла, — сказал он, наконец.
— Так всегда бывает, между тремя и четырьмя месяцами, — согласилась мистрис Хисопи.
Доктор Генри разложил свои инструменты на пеленке, а мистрис Хисопи положила девочку в колыбельку и принялась ее разворачивать. Они затеяли профессиональный разговор о молочных смесях и стуле, а Ботари прошелся по комнатке, все рассматривая, но ни к чему не прикасаясь. Он выглядел ужасно огромным и неуместным среди разноцветных, хрупких детских вещей — мрачная, опасная фигура в коричневом с серебром мундире. Сержант чуть задел головой скошенный потолок и осторожно попятился к двери.
Корделия с любопытством заглядывала через плечо доктора и нянюшки, наблюдая, как малышка изгибается и пытается перекатиться. Младенцы. Скоро у нее будет свой собственный. Точно в ответ она ощутила движение в животе. К счастью, Петр Майлз еще недостаточно силен, чтобы выбраться наружу, но если дело пойдет такими же темпами, последние пару месяцев она проведет без сна. Жаль, что она не прошла на Колонии Бета учебные курсы для родителей, пусть даже не собиралась получать лицензию. Барраярские родители, похоже, учатся на опыте. Как мистрис Хисопи, у которой трое взрослых детей.
— Удивительно, — сказал доктор Генри, качая головой и записывая данные. — Совершенно нормальное развитие, насколько я могу судить. И не догадаешься, что она вышла из маточного репликатора.
— Я тоже из репликатора, — весело заметила Корделия. Генри непроизвольно смерил ее взглядом, словно ожидал увидеть на голове рожки. — Бетанский опыт подтверждает, что нет особой разницы, откуда ты появился, но важно, что ты станешь делать потом.
— Действительно. — Он задумчиво наморщил лоб. — И у вас нет генетических дефектов?
— Проверено и подтверждено, — согласилась Корделия.
— Нам нужна эта технология. — Доктор вздохнул и принялся собирать инструменты. — Она в полном порядке, можете одевать, — добавил он для мистрис Хисопи.
Ботари наконец-то навис над кроваткой, вглядываясь так, что на лбу пролегла глубокая вертикальная морщина. Он коснулся ребенка лишь раз, дотронувшись указательным пальцем до ее щечки, а потом потер его о большой палец, точно проверяя, сохранилась ли нервная чувствительность. Мистрис Хисопи покосилась, но ничего не сказала.
Ботари остался вместе с кормилицей, отдать ей ежемесячную плату, а Корделия и доктор Генри, сопровождаемые Дру, пошли к берегу.
— Когда нам в Имперский госпиталь только прислали эти семнадцать маточных репликаторов, — рассказывал Генри, — прямо из зоны военных действий, то я был честно говоря, в шоке. Зачем спасать нежеланные зародыши, да еще за такие деньги? Почему их свалили на мой отдел? Но с тех пор я успел уверовать. Миледи, я считаю, что эти репликаторы могут быть использованы не по прямому назначению — для лечения ожоговых пациентов. Я сейчас над этим работаю; проект был подписан всего неделю назад. — Глаза у него горели, когда он принялся излагать свою теорию — вполне здравую, насколько могла понять ее принципы Корделия.
— Моя мать — инженер по медицинскому оборудованию в госпитале Силики, — объяснила Корделия Генри, когда тот сделал паузу — набрать воздуху и выслушать одобрение. — Она постоянно занимается такого рода побочными возможностями. — И Генри с удвоенной энергией принялся вдаваться в технические детали.
Проходя на улице мимо пары женщин, Корделия поздоровалась с ними по имени и вежливо представила их доктору Генри.
— Это жены присягнувших графу Петеру оруженосцев, — объяснила она, когда они разминулись.
— Я бы подумал, что они предпочтут жить в столице.
— Некоторые — там, а другие остаются здесь. Все зависит от вкуса. Жизнь здесь намного дешевле, а жалованье оруженосца не так велико как я думала. И некоторые из деревенских с подозрением относятся к жизни в городе, похоже, считают, что здесь правильней и чище. — Она коротко усмехнулась. — У одного парня две жены: и здесь, и в столице. И до сих пор никто из собратьев-оруженосцев его не выдал. Они стоят друг за друга.
Брови Генри поползли на лоб. — Неплохо устроился!
— Не совсем. Ему вечно не хватает денег, и вид у него всегда озабоченный. Но он никак не может решить, от которой жены отказаться. Похоже, действительно любит обеих.
Пока доктор Генри отошел в сторону, чтобы договориться со стариком, слонявшимся возле пристани, о возможной аренде лодки, Друшнякова с обеспокоенным видом подошла поближе к Корделии и спросила, понизив голос:
— Мидели… но откуда у сержанта Ботари ребенок? Он же не женат, так?
— Не веришь, что ее принес аист? — подшутила Корделия.
— Нет.
Судя по тому, как нахмурилась Дру, шутка ей не понравилась, и Корделия не могла ее винить. Она вздохнула. Ну и как теперь выкручиваться? — А это почти что правда. Маточный репликатор привезли с Эскобара на курьерском корабле, после войны. Она дозрела в лаборатории Имперского госпиталя под присмотром доктора Генри.
— Она действительно дочь Ботари?
— О, да. Генетически подтвержденная. Как именно определяли отцовство… — Корделия осеклась на половине фразы. Теперь надо очень осторожно.
— Но что это за семнадцать репликаторов? И как ребенок попадает в репликатор? Она что… жертва эксперимента?
— Перенос плаценты. Тонкая операция даже по галактическим стандартам, но вряд ли экспериментальная. Знаешь, — Корделия помолчала, быстро принимая решение, — я расскажу тебе правду. — «Но не всю». — Малышка Елена — дочь Ботари и молодой эскобарки-офицера по имени Елена Висконти. Ботари… любил ее, очень любил. Но после войны она не могла улететь с ним на Барраяр. Ребенок был зачат, э-э, по-барраярски, а потом, когда они расстались, перенесен в репликатор. Это был не единственный случай. Все репликаторы прислали в имперский госпиталь, где были заинтересованы в изучении новой технологии. После войны Ботари был… на лечении, не очень долго. Потом медики выпустили его из госпиталя, а ее — из репликатора, и Ботари взял на себя опеку над девочкой.
— Остальные тоже забрали своих детей?
— Большинство отцов к тому времени уже погибли. Детей отправили в Имперский сиротский приют. — Вот так. Официальная версия, и все тип-топ.
— А-а. — Дру хмуро уставилась в землю. — Это вовсе не… трудно представить Ботари… Ладно, скажу честно, — выпалила она в приступе откровенности. — Вот я бы не доверила ему заботиться даже о кошке. Вам самой он не кажется странным?
— Мы с Эйрелом присматриваем за ним. По-моему, пока Ботари справляется просто превосходно. Он сам нашел мистрис Хисопи и убедился, что у той есть все необходимое. Скажи, Ботари тебя беспокоит?
Друшнякова посмотрела на Корделию изумленно: «Шутите?» — Он такой здоровенный. И уродливый. И… иногда он разговаривает сам с собой, бормочет что-то себе под нос. И он постоянно болеет, иногда по нескольку дней не встает с постели, но у него ни температуры, ничего такого нет. Старший оруженосец графа Петера считает, что Ботари — симулянт.
— Он не симулянт. Но хорошо, что ты рассказала; я попрошу Эйрела поговорить со старшим оруженосцем и все ему объяснить.
— Разве вы его не боитесь? Хотя бы в его плохие дни?
— Я могу оплакивать его, — произнесла Корделия медленно, — но не бояться. Ни в плохие, ни в какие иные дни. И тебе не стоит. Это… это глубоко его оскорбит.
— Простите. — Дру возила носком туфли по гравию. — Это печальная история. Неудивительно, что Ботари не упоминает про эскобарскую войну.
— Да, и я… была бы признательна, если бы ты тоже избегала этой темы. Она для него очень болезненна.

* * *

Короткий перелет через узкий залив, и из деревни они попали в загородное поместье Форкосиганов. Сто лет назад этот дом был внешним форпостом крепости на мысу. Современное оружие сделало наземные укрепления пережитком прошлого, и старинные каменные казармы были переделаны для мирных целей. Доктор Генри явно рассчитывал увидеть что-то более величественное, поскольку заметил: — А он меньше, чем я ожидал.
Домоправительница графа накрыла им замечательный обед на увитой цветами террасе к югу от дома, со стороны кухни. Когда она повела гостей туда, Корделия приотстала, чтобы переговорить с графом Петром.
— Спасибо, сэр, что позволили к вам нагрянуть.
— Нагрянуть, тоже мне! Это же твой дом, дорогая. Ты вольна приглашать сюда тех друзей, каких сама захочешь. Сегодня ты сделала это впервые, понимаешь? — Они остановились в дверях. — Знаешь, когда моя мать вышла замуж за отца, она полностью поменяла обстановку особняка Форкосиганов. И моя жена в свое время сделала то же. Эйрел женился так поздно, что, боюсь, мы припозднились с переменами в доме. Ты не хотела бы что-нибудь…?
«Это же ваш дом», беспомощно подумала Корделия. «Даже не Эйрела…»
— Ты оставила так мало следа в нашей жизни, что почти страшно: вдруг ты снова улетишь прочь? — усмехнулся Петр, но взгляд его выдавал беспокойство.
Корделия похлопала себя по округлившемуся животу. — О, я теперь надежно заякорена, сэр. — Она помедлила. — По правде говоря, я думала, как здорово было бы провести в особняке лифтовую шахту. В центральной части там целых восемь этажей, считая подвал, полуподвал, чердак и крышу. Прогулка получается долгая.
— Лифтовая шахта? Но мы никогда… — Он осекся. — Где?
— Вы могли бы устроить ее в заднем холле, рядом с вентиляционной шахтой и трубами; это не испортит внутренней архитектуры здания.
— А ведь можно. Отлично. Найди подрядчика и делай.
— Я начну искать его завтра. Спасибо, сэр. — Но глядя в спину идущему впереди графу, она изумленно подняла брови.
Явно с мыслью подбодрить невестку, за обедом граф Петр был подчеркнуто любезен с доктором Генри, хоть тот явно относился к породе Новых Людей. Генри, следуя совету Корделии, тоже прекрасно поладил с графом; Петр в подробностях похвастался новым жеребенком, появившимся на свет в его конюшнях за тем холмом. Это было чистокровное, генетически сертифицированное животное, которое Петр называл «четвертьмильной лошадью», хотя, на взгляд Корделии, таких размеров лошадей просто не бывает. Дорогущий, импортированный с самой Земли замороженный эмбрион подсадили здешней кобыле, и Петр сам с беспокойством следил, как она вынашивала жеребенка. Подкованный в биологии Генри проявил интерес к техническим подробностям, и после обеда Петр повел его лично посмотреть на этих зверюг.
Корделия от экскурсии отказалась. — Я лучше немного отдохну. Ты иди, Дру. Со мной останется сержант Ботари. — Вообще-то Корделия беспокоилась именно насчет Ботари. За обедом он не съел ни кусочка, и за час не вымолвил ни слова.
Друшнякова засомневалась было, но лошади ей так нравились, что она позволила себя уговорить. Корделия глядела им вслед, пока они не скрылись за холмом. Когда она повернулась, то увидела, что Ботари снова пристально на нее смотрит. Он кивнул со странной признательностью: — Спасибо, миледи.
— Хм. Ну, да. Я подумала, не больны ли вы.
— Нет… да. Не знаю. Я хотел… хотел поговорить с вами, миледи. Уже не первую неделю. Но все не было подходящего случая. А недавно стало хуже. Я не могу больше ждать. Я надеялся, что сегодня…
— Ловите момент. — Домоправительница чем-то гремела на кухне. — Вы не против пройтись за разговором, или как?
— Да, пожалуйста, миледи.
Они вместе обошли старый каменный дом. Беседка на холме с видом на озеро была бы прекрасным местом сесть и потолковать, но Корделия чересчур отяжелела, от беременности и от плотного обеда, чтобы карабкаться в гору. Вместо этого она повернула налево, по дорожке вдоль склона, пока они не дошли до места, похожего на обнесенный стеной маленький сад.
На фамильном участке кладбища было множество до странности разных могил — самые близкие члены семьи, дальние родственники и особо заслуженные оруженосцы. Изначально это кладбище было частью ныне разрушенного замкового комплекса, и самые старые могилы — солдат и офицеров — уходили в прошлое на столетия. Форкосиганы стали ложиться в эту землю лишь после того, как во время цетагандийского вторжения атомный взрыв разрушил прежнюю столицу графства, Форкосиган-Вашный. Мертвые расплавились во взрыве вместе с живыми, и восемь поколений было вычеркнуто из семейной истории. По близким друг к другу датам на надгробиях можно было отследить историю: вот цетагандийская оккупация, вот война Юрия Безумного. Именно датой начала этой войны была отмечена могила матери Эйрела. Место рядом с нею тридцать три года назад было оставлено для самого Петра. Жена терпеливо ждала мужа. «А мужчины еще упрекают нас, женщин, в медлительности». По другую руку от графини был похоронен ее старший сын, брат Эйрела.
— Давайте сядем здесь, — кивнула Корделия на каменную скамью, обсаженную крошечными оранжевыми цветами и затененную сенью столетнего, привезенного с Земли, дуба. — Это благодарные слушатели. Они никогда не сплетничают о том, что услышали.
Корделия присела на теплый камень и принялась разглядывать Ботари. Он сел как можно дальше от нее, насколько позволяла скамейка. Черты его лица казались сегодня особенно резко очерченными, жесткими, несмотря на смягчающий теплый свет садящегося в дымку осеннего солнца. Ладонь, сжимавшая грубый каменный край скамьи, то и дело подергивалась. И дышал он чересчур осторожно.
Корделия смягчила голос. — Ну, и в чем же проблемы, сержант? Вы сегодня кажетесь немного… напряженным. Что-то с Еленой?
Он ответил безрадостным смешком. — Напряженным. Да. Уж я думаю. Дело не в малышке… ну, не напрямую. — Чуть ли не впервые за сегодняшний день он посмотрел Корделии прямо в глаза. — Вы помните Эскобар, миледи. Вы там были. Так?
— Так. — «Он страдает от боли», осознала вдруг Корделия. Что же у него болит?
— Я не могу вспомнить Эскобар.
— Я так и поняла. Полагаю, ваши военные психиатры сделали все, чтобы вы его точно не вспомнили.
— О, да.
— Я не одобряю методов барраярской психиатрии. Особенно когда она отдает душком политических соображений.
— Это я уже понял, миледи. — В его глазах сверкнула опасливая надежда.
— Как они это сделали? Выжгли отдельные нейроны? Стерли химически?
— Нет. Они давали мне лекарства, но ничего не уничтожили. Мне рассказали. Доктора называли это «подавляющей терапией». А мы — просто адом. Каждый день мы отправлялись в ад, пока наконец не научились избегать его любой ценой. — Ботари поерзал на скамье, наморщил лоб. — Если я пытаюсь вспомнить — да просто говорить про Эскобар, — у меня начинает болеть голова. Звучит по-дурацки, да? Здоровенный мужчина вроде меня плачется насчет головной боли, как старуха. Но некоторые особые воспоминания, вызывают у меня такую боль, что красные круги идут перед глазами, и меня выворачивает. Когда я перестаю думать, боль уходит. Все просто.
Корделия сглотнула. — Понимаю. Мне жаль вас. Я знала, что это плохо, но не знала… насколько.
— Хуже всего сны. Мне снится… это, и если я просыпаюсь слишком медленно, то помню сон. Помню слишком много, все сразу, и моя голова… все, что я могу, это кататься по полу и плакать, пока не получается подумать о чем-то другом. Другие оруженосцы графа Петра — они думают, что я псих, что я идиот, они не понимают, что я среди них делаю. Я и сам не понимаю, что. — Резким досадливым движением он потер свою коротко стриженную, шишковатую голову. — Быть графским оруженосцем — это честь. Ведь мест всего двадцать. Туда берут лучших, всяких чертовых героев, с медалями, отслуживших свою двадцатку безупречно. Если я на Эскобаре сделал что-то скверное, почему адмирал попросил графа взять меня к себе? А если я тоже был героем, почему у меня отняли память об этом? — Он задышал чаще, дыхание вырывалось со свистом сквозь длинные желтые зубы.
— Вам сейчас очень больно? Когда вы пытаетесь об этом говорить.
— Немного. Будет хуже. — Он уставился на Корделию, хмуря лоб. — Мне нужно поговорить об этом. С вами. Это не дает мне покоя…
Она сделала глубокий, успокаивающий вздох, стараясь слушать Ботари всем разумом. Телом. Душой. И осторожно. Очень осторожно. — Продолжайте.
— У меня в голове… четыре картинки… с Эскобара. Четыре, и я не могу объяснить ни одной. Самому себе. Пара минут из… сколько там было, три месяца? Четыре? Все четыре штуки меня тревожат, но одна — больше прочих. В ней вы, — добавил он резко и уставился в землю. Теперь он вцепился в скамейку уже обеими руками, до побелевших костяшек.
— Понимаю. Дальше.
— Одна — самая нестрашная… это ссора. Там были принц Серг, и адмирал Форратьер, лорд Форкосиган, и еще адмирал Ральф Форхалас. И я тоже. Только на мне не было одежды.
— Вы уверены, что это не сон?
— Нет. Не уверен. Адмирал Форратьер сказал… что-то очень оскорбительное лорду Форкосигану. Оттеснил его к стене. Принц Серг рассмеялся. Тогда Форратьер поцеловал его, в губы, крепко, а Форхалас попытался оторвать Форратьеру голову, но лорд Форкосиган не позволил. А что потом, я не помню.
— Гм… ага, — проговорила Корделия. — В тот момент меня там еще не было, но я знаю, что в высшем командовании творились действительно дикие вещи, когда Форратьер с Зергом дошли до предела. Так что это, возможно, настоящее воспоминание. Я могу спросить Эйрела, если хотите.
— Нет! Нет. Эта не такая уж важная. Как другие.
— Тогда расскажите мне о других.
Его голос упал до шепота. — Я помню Елену. Такую красивую. У меня в голове всего две картинки с Еленой. Одна — я помню, как Форратьер заставил меня… нет, о той я говорить не хочу. — Он замолк на целую минуту, монотонно раскачиваясь взад и вперед. — Вторая… мы в моей каюте. Она и я. Она моя жена… — Его голос сорвался. — Она не была мне женой, верно. — Это даже не было вопросом.
— Не была. Но вы это знаете.
— Но я помню, что верил, будто она мне жена. — Он стиснул лоб, потом потер загривок, с силой и тщетно.
— Она была военнопленной, — сказала Корделия. — Ее красота привлекла внимание Форратьера и Зерга, и они принялись истязать ее безо всякой причины — не ради допроса, даже не в качестве политического терроризма — просто ради удовольствия. Ее изнасиловали. Но это вы тоже знаете. В каком-то смысле.
— Да, — прошептал он.
— Ей удалили контрацептивный имплантант и позволили — или заставили — вас сделать ей ребенка, это было частью их садистского плана. Первой частью. Благодарение Богу, до второй части они не дожили.
Ботари подобрал колени и обвил их длинными руками, сжавшись в тугой комок. Дыхание его было быстрым и неглубоким, с одышкой; лицо побелело, точно обмороженное, и блестело от холодного пота.
— Что, вокруг меня уже красные круги? — тихо спросила Корделия.
— Все… розоватое.
— А последняя картинка?
— Ох, миледи. — Он сглотнул. — Что бы это ни было, я знаю, это ближе всего к тому, что меня заставляли забыть. — Снова сглотнул. Корделия начала понимать, почему он не притронулся к еде.
— Вы хотите говорить дальше? Можете?
— Должен, миледи. Капитан Нейсмит. Потому что я помню вас. Помню, как смотрю на вас. А вы растянуты на кровати Форратьера, без одежды, совсем голая. У вас идет кровь. Я гляжу вверх на вашу… Вот что я хочу знать. Должен знать. — Теперь он стиснул ладонями голову; лицо его было пустым, измученным, жаждущим.
Должно быть, давление у него сейчас подскочило фантастически высоко, раз вызвало такую чудовищную мигрень. Если они зайдут слишком далеко в поисках последней истины, не рискует ли Ботари инсультом? Немыслимая уловка психоинженерии: заставить собственное тело человека наказывать его за запрещенные мысли…
— Я вас изнасиловал, миледи?
— Что? Нет! — Она выпрямилась в яростном негодовании. Они отняли у него это знание? Они посмели отнять у него даже это?!
Он заплакал — если именно плачем можно было назвать прерывистое дыхание, перекошенное лицо и слезы, текущие по щекам. Радость пополам с мукой. — Ох. Слава богу! — И потом: — А вы уверены…?
— Форратьер приказал вам это сделать. Вы отказались. По своей воле, не надеясь на спасение или на награду. На какое-то время это ввергло вас в жуткие неприятности. — Она страшно хотела рассказать ему все остальное, но в том ужасающем состоянии, что он был сейчас, это могло привести к непредсказуемым последствиям. — Как давно вы это вспомнили? И задались этим вопросом?
— Как только снова увидел вас. Этим летом. Когда вы приехали, чтобы выйти замуж за лорда Форкосигана.
— И полгода вы ходите вокруг меня, с этой мыслью в голове, не смея спросить…?
— Да, миледи.
Ужасно. Она откинулась на спинку скамьи, втягивая воздух сквозь сжатые губы. — В следующий раз не ждите так долго.
Ботари тяжело сглотнул, вскочил на ноги и молча изобразил большой ладонью нечто вроде просьбы подождать. Он перескочил через низкую каменную стену и нырнул в кусты поблизости. Встревоженная Корделия вслушалась, как его несколько минут подряд выворачивает на пустой желудок. Чрезвычайно сильный приступ, рассудила она, но наконец жуткие спазмы стали реже и прекратились. Ботари вернулся, вытирая губы платком; лицо его было совсем белым, и выглядел он ненамного лучше прежнего, изменилось лишь выражение глаз. В них теплился огонек жизни и мелькало тщательно, но не до конца, подавляемое дикое облегчение.
Но он сел, задумавшись, и этот огонек угас. Ботари вытер ладони о брюки и уставился в землю. — Но я все же насильник, хоть вы и не стали моей жертвой.
— Да, верно.
— Я не могу… доверять самому себе. Как вы можете мне доверять? Знаете, что лучше, чем секс?
Интересно, сумеет она выдержать еще один такой резкий поворот беседы или убежит с воплями? «Ты сама его поощрила дать волю чувствам, теперь терпи». — Да?
— Убивать. После убийства чувствуешь себя даже лучше, чем после секса. Это не должно быть… так приятно. Лорд Форкосиган так не убивает. — Ботари сощурил глаза, наморщил лоб, но не стал сжиматься в агонии; должно быть, он говорил сейчас в общем, не думая больше о Форратьере.
— Вы высвобождаете свою ярость, — сказала Корделия осторожно. — Как вы сумели накопить ее столько? Она буквально ощутима; посторонний человек в состоянии ее почувствовать.
Он стиснул руки, прижав кулаки к подвздошью. — Долгая история. Но и я обычно не чувствую злости. Она накатывает внезапно.
— Даже Ботари боится Ботари, — удивленно прошептала она.
— Только вы не боитесь. Даже лорд Форкосиган боится больше.
— Я понимаю, что вы с ним каким-то образом связаны. А он — мое сердце. Как можно бояться собственного сердца?
— Миледи. Уговор.
— Да?
— Вы будете говорить мне… когда все нормально. Когда можно убивать. И я буду знать.
— Я не могу… послушайте, а если меня рядом не окажется? Когда встает подобный выбор, обычно нет времени остановиться и подумать. Вам должно быть позволено защищаться, но при этом вы должны отличать, когда на вас действительно нападают, а когда — нет. — Она выпрямилась и распахнула глаза, озаренная внезапным пониманием. — Вот почему для вас так важен мундир, да? Он говорит вам, что все правильно. Когда вы не можете сказать это сами. Все эти жесткие правила нужны затем, чтобы подтвердить — да, вы на верном пути.
— Да. Теперь я поклялся защищать Форкосиганов. Так что все правильно. — Он кивнул, явно успокоенный. Но чем, Бога ради?
— Вы просите меня стать вашей совестью. Выносить за вас суждения. Но вы — полноценный человек сами по себе. Я видела, как вы сделали верный выбор в условиях дикого стресса.
Он снова стиснул ладонями череп, и его узкая челюсть напряглась, когда он скрежещущим голосом выдавил: — Но я-то этого не помню! Не могу вспомнить, как это сделал.
— Ох. — Корделия почувствовала себя такой маленькой. — Что ж… если вы считаете, что я могу оказать вам хоть какую-то помощь, она ваша по праву крови. Мы оба в долгу перед вами, Эйрел и я. И мы помним, за что, даже если вы забыли.
— Тогда помните об этом за меня, миледи, — медленно проговорил он, — и я буду в порядке.
— Не сомневайтесь.

Глава 7

Как- то утром на следующей неделе Корделия в компании Эйрела и Петра завтракала в малой гостиной, выходящей на внутренний садик. Эйрел обратился к прислуживающему им графскому лакею:
— Не найдете мне лейтенанта Куделку? И передайте, чтобы он принес мне повестку дел на сегодня, которую мы ранее обсуждали.
— Э-э, наверное, вы не слышали, милорд? — пробормотал слуга. Корделии показалось, что его глаза так и обшаривают комнату в поисках пути к отступлению.
— Слышал что? Мы только что спустились.
— Сегодня утром лейтенант Куделка в госпитале.
— В госпитале? Боже правый, почему мне не доложили немедленно? Что случилось?
— Коммандер Иллиан должен вот-вот доставить полный отчет, милорд. И начальник охраны решил, что дело подождет до его прибытия.
На физиономии Форкосигана раздражение боролось с тревогой. — В каком он состоянии? Это не… запоздалое осложнение после контузии от акустической гранаты, нет? Что с ним произошло?
— Его избили, милорд, — брякнул слуга.
Форкосиган резко выпрямился, зашипев сквозь зубы. На его челюсти заходил желвак. — Вызовите сюда начальника охраны, — прорычал он.
Лакей моментально испарился. Форкосиган ждал, нетерпеливо и нервно постукивая ложечкой по столу. Он встретился с перепуганным взглядом Корделии и выдавил едва заметную неискреннюю улыбку, стараясь ее успокоить. Даже граф сейчас выглядел изумленным.
— Кому могло прийти в голову избить Ку? — недоумевала Корделия. — Это мерзко. Он же не способен по-настоящему сопротивляться.
Форкосиган покачал головой. — Видимо, кто-то искал себе легкую жертву. Мы это выясним. Ох, выясним…
Появился начальник охраны в зеленом СБшном мундире, вытянулся по стойке смирно. — Сэр?
— На будущее, и передайте это другим: когда что-либо непредвиденное происходит с кем-то из моих ближайших сотрудников, я желаю узнавать об этом немедленно. Ясно?
— Так точно, сэр. Когда до нас дошли известия, было уже довольно поздно, сэр. И к тому времени мы уже точно знали, что оба остались живы. Коммандер Иллиан сказал, что мне не стоит вас будить, сэр.
— Понятно. — Форкосиган потер лицо. — Оба?
— Лейтенант Куделка и сержант Ботари, сэр.
— Они что, подрались? — переспросила уже до крайности встревоженная Корделия.
— Да… Ох, то есть, нет; не друг с другом, миледи. На них напали.
Форкосиган помрачнел. — Лучше начните с самого начала.
— Слушаюсь, сэр. Гм. Лейтенант Куделка и сержант Ботари вчера вечером пошли в город. В гражданском. Вглубь района старого караван-сарая.
— Боже, зачем?
— Гм. — Начальник охраны неуверенно покосился на Корделию. — Я полагаю, развлекаться, сэр.
— Развлекаться?
— Да, сэр. Сержант Ботари ходит туда примерно раз в месяц, когда у него день увольнения и милорд граф в городе. Похоже, это место он навещает уже не первый год.
— В караван-сарае? — недоверчиво переспросил граф Петр.
— Гм. — Начальник охраны воззрился на лакея в поисках поддержки.
— Сержант Ботари не слишком разборчив в выборе развлечений, сэр, — с неловкостью вставил тот.
— Похоже на то! — фыркнул Петр.
Корделия вопросительно подняла брови, глядя на мужа.
— Это совсем скверное место, — объяснил Форкосиган. — Я бы туда не пошел без охранника за спиной. А ночью — и двоих. И надел бы мундир, хотя без знаков различия… но по-моему, Ботари там вырос, и, должно быть, его глазам этот район предстает в ином свете.
— А чем он такой скверный?
— Там царит крайняя нищета. Во времена Изоляции караван-сарай был центром города, но с тех пор он не подвергся никакой реконструкции. Водопровод лишь кое-где, нет электричества, повсюду отбросы…
— Человеческие, по большей части, — желчно добавил Петр.
— Нищета? — не могла взять в толк Корделия. — И нет электричества? А как они тогда подсоединяются к комм-сети?
— Никак, конечно; ее там нет, — ответил Форкосиган.
— А как они учатся?
— Они не учатся.
Корделия изумилась — Не пойму. Но как они тогда находят работу?
— Кое-кому удается вырваться на Службу. А остальные живут за счет друг друга. — Форкосиган посмотрел на нее с беспокойством. — Что, на Колонии Бета нет бедности?
— Бедности? Ну, у одних людей денег больше, чем у других, конечно, но… нет комм-пультов?
Форкосиган забыл про расспросы и изумленно переспросил: — Не иметь комма — самый низкий уровень жизни, который ты можешь себе представить?
— Первая статья конституции. 'Доступ к информации не может быть ограничен'.
— Корделия… этим людям едва доступна пища, одежда и кров. У них есть какие-то лохмотья и кухонная утварь, и они ютятся в домах, которые экономически невыгодно ни сносить, ни ремонтировать, так что там ветер свищет сквозь трещины в стенах.
— И нет кондиционеров?
— Хуже, что зимой нечем согреться.
— Уж наверное. У вас тут и лета настоящего не бывает. А как они вызывают врача, если заболели или ранены?
— Какого врача? — Форкосиган еще больше помрачнел. — Если они больны, то либо выздоравливают, либо умирают.
— Умирают, если нам повезет, — пробормотал граф. — Паразиты, отребье.
— Вы это всерьез. — Она переводила взгляд с одного Форкосигана на другого. — Это же ужасно… подумайте, сколько талантов вы теряете таким путем!
— Не думаю, что мы теряем кого-то ценного, это же караван-сарай, — сухо заметил Петр.
— А почему нет? У них тот же генный набор, что и у вас, — указала Корделия на очевидную, с ее точки зрения, вещь.
Граф чопорно выпрямился. — Дорогая моя девочка, ну, конечно же, нет! Наша семья — это форы в девятом поколении.
Корделия подняла брови. — Откуда вам знать, если генетический анализ у вас применяется только последние восемьдесят лет?
На лице и начальника охраны, и лакея появилось одинаковое особо чопорное выражение. Лакей еще и губу прикусил.
— Кроме того, — рассудительно добавила она, — если вы, форы, в прошлом гуляли на стороне хоть наполовину так бурно, как это подразумевается во всех читанных мною историях, то процентов девяносто населения уже несет в себе форскую кровь. Кто знает, что у вас за родственники по мужской линии?
Форкосиган рассеянно прикусил край салфетки. Глаза его прищурились в смехе, но в остальном выражение лица было точь-в-точь, как у лакея. — Корделия, нельзя прямо так за завтраком заявлять, что мои предки были незаконнорожденными. На Барраяре это — смертельное оскорбление.
«А где это заявлять можно?» — А-а. Наверное, я никогда этого не пойму. Ну, неважно. Вернемся к Куделке и Ботари.
— Именно. Продолжайте, дежурный.
— Да, сэр. Ну, сэр, мне сказали, что они оттуда возвращались примерно в час ночи и наткнулись на банду местных хулиганов. Лейтенант Куделка был слишком хорошо одет, а тут еще его походка и трость… в общем, он привлек их внимание, подробностей я не знаю, но сегодня утром доложили о четверых погибших и троих в госпитале, это не считая тех, кому удалось уйти.
Форкосиган еле слышно присвистнул сквозь зубы. — Какие повреждения у Ботари и Куделки?
— Они… у меня еще не официального рапорта, только слухи.
— Ну, говорите.
Офицер нервно сглотнул. — У сержанта Ботари сломана рука, несколько ребер, внутренние повреждения и контузия. У лейтенанта Куделки переломы обеих ног и множество, э-э, ожогов от шокера, — договорил он совсем тихо.
— Что?!
— Очевидно — я так слышал — у нападавших была пара высоковольтных шоковых дубинок, и они обнаружили, что шокер вызывает… некие любопытные эффекты в его имплантированных нервах. Когда ему сломали обе ноги, то еще некоторое время его… обрабатывали. Вот почему люди коммандера Иллиана их схватили. Нападавшие не смылись вовремя.
Корделия отодвинула тарелку. Ее трясло.
— Слухи, да? Что ж. Свободны. И проследите, чтобы коммандер Иллиан явился ко мне немедленно, как прибудет. — Выражение на лице Форкосигана было задумчивым и мрачным.
Для графа настал момент горького торжества. — Паразиты! — с нажимом заявил он. — Пора их оттуда выжечь.
Форкосиган вздохнул. — Войну легче начать, чем закончить. Не сегодня, сэр.

* * *

Иллиан присоединился к Форкосигану через час, в библиотеке, чтобы доложиться тому устно и неофициально. Корделия последовала за ними, села и приготовилась слушать.
— Уверена, что ты хочешь это слышать? — спросил Форкосиган тихо.
Она покачала головой. — После тебя они двое — мои самые близкие друзья. Лучше я буду знать, чем гадать.
Краткое изложение из уст начальника охраны оказалось приемлемо точным, но Иллиан, уже поговоривший с Куделкой и Ботари в Имперском госпитале, добавил к рапорту множество подробностей в совершенно откровенных терминах. Его мальчишеская физиономия этим утром выглядела необычно старой.
— Очевидно, вашему секретарю безумно захотелось женщину, — начал он. — Почему он выбрал в качестве местного гида именно Ботари, я понятия не имею.
— Нас только трое выживших с «Генерала Форкрафта», — объяснил Форкосиган. — И это связывает. Хотя Ку с Ботари всегда превосходно ладили. Может, он будит в Ботари подсознательные отцовские инстинкты. Ку очень чистый, порядочный мальчик… только не говорите ему, что я это сказал, он примет за оскорбление. Всегда отрадно видеть, что такие люди есть на свете. Хотя лучше бы он пришел за советом ко мне.
— Ну, Ботари сделал все что мог, — заметил Иллиан. — Отвел его в этот темный притон… хотя я понимаю, что с точки зрения Ботари там масса преимуществ. Дешево, быстро и никто с тобою не заговаривает. И далеко от мест, прежде излюбленных адмиралом Форратьером. Никаких неприятных ассоциаций. И жесткий распорядок. Если верить Ку, у Ботари там есть постоянная женщина, и она почти так же страшна, как и сам сержант. Но Ботари она, похоже, по вкусу, потому что никогда не поднимает шума. М-да, что-то мне не хочется думать на эту тему. А вот Ку с выбором не повезло. Дамочка привела его просто в ужас. Ботари говорит, он заказал для него самую лучшую девочку — какую девочку, бабу! — но Ку-то надо было совсем не это. Ку все пытался завести с нею вежливую беседу и отбиться от всяческих экзотических удовольствий для пресыщенных клиентов, о каких он раньше и не слыхивал. Наконец, он сдался и сбежал вниз, где Ботари к тому времени уже успел хорошо нагрузиться. Обычно-то он выпивает одну рюмку и уходит. Тут у Ку, Ботари и этой шлюхи случился спор из-за денег: она утверждала, что потратила на него столько времени, сколько хватило бы на четверых клиентов, и все равно — большинство подробностей не войдет в официальный отчет, ладно? — у него так и не встало. Ку отдал ей часть затребованной суммы (Ботари до сих пор ворчит, что слишком много, хотя говорить ему пока трудновато), — и они оттуда убрались, но время потеряли.
— Первый вопрос, приходящий в голову, — вмешался лорд Форкосиган, — не заказали ли нападение хозяева этого заведения?
— Насколько я могу судить, нет. Как только мы нашли Ку с Ботари, я приказал оцепить район и допросить всех под фаст-пентой. Напугал их до того, что они в штаны наложили. Они там крутили темные делишки с муниципальными стражниками графа Форбонна — там и подкуп, и шантаж, кто кого — не разберешь. Мы добыли массу информации по мелким преступлениям, но ни одно из них не представляет для нас ни малейшего интереса; кстати, мне передать эти сведения Страже?
— Хм. Если они непричастны к нападению, зарегистрируйте и уберите подальше. Возможно, в один прекрасный день Ботари захочет туда вернуться. Они поняли, почему их допрашивают?
— Разумеется, нет! Я слежу за тем, чтобы мои люди работали чисто. Наше дело собирать информацию, а не распространять ее.
— Мои извинения, коммандер. Я должен был сам догадаться. Давайте дальше.
— Итак, Ку и Ботари ушли из этого заведения примерно в час ночи, пешком, и ошиблись дорогой. Ботари по этому поводу ужасно злится. Считает, это его вина, он был слишком пьян. И он, и Куделка говорят, что заметили какое-то шевеление в темноте минут за десять до нападения. Видимо, их выслеживали до того момента, как они вышли в переулок с высокими домами по обе стороны; тут они обнаружили, что перед ними шестеро, и сзади — столько же. Ботари вытащил парализатор и подстрелил троих, прежде чем на него кинулись. Этой ночью кто-то там разжился хорошим армейским парализатором. У Ку с собой была только трость-клинок. Сперва они накинулись на Ботари. Он уложил еще двоих, потом у него отняли парализатор. Парализовали его самого и принялись избивать, намереваясь забить до смерти. Ку сперва пользовался своей тростью как дубинкой, но в этот момент сбросил ножны. Теперь он говорит, что жалеет об этом: все завопили «Фор!», и дела пошли действительно скверно. Он проткнул двоих, но тут кто-то разрядил в клинок электрошокер, и руку Ку свело конвульсиями. Тогда пятеро оставшихся повалили его и сломали ему обе ноги, в коленях. Ку попросил меня сказать вам, что это было не так больно, как звучит по рассказу. Говорит, к тому времени многие нервные контуры были разрушены, и он почти ничего не чувствовал. Не знаю, правду ли он говорит.
— С Ку этого никогда не скажешь точно, — серьезно заметил Форкосиган. — Он так долго скрывал боль, что привычка эта стала у него второй натурой. Дальше.
— Теперь мне надо вернуться немного назад. К Ку был приставлен мой человек, он последовал в караван-сарай за ними. Но, похоже, он был не очень хорошо знаком с этим районом, да и одет был неудачно: Ку заказал на этот вечер два билета на мюзикл, и еще за три часа до полуночи мы были уверены, что он туда пойдет. Итак, мой человек вошел в караван-сарай — и пропал; он доложился после первого часа, но еще через час на связь не вышел. Я об этом узнал сегодня утром. Был он убит? Похищен? Ограблен, изнасилован? Был ли он подсадной уткой, двойным агентом? Мы ничего не можем сказать, пока не найдем его или хотя бы его тело. Полчаса спустя после того, как агент не отметился, мои люди послали на место другого агента. Тот был занят поисками первого, и Ку на целых три чертовых часа остался без прикрытия, пока не заступил на смену мой ночной заместитель, который и разобрался в ситуации. К счастью, почти все это время Ку провел в борделе Ботари. Мой заместитель, которого я должен особо отметить, дал полевому агенту новый приказ и поднял в воздух патруль в полной готовности. Так что когда мой агент наткнулся на эту отвратительную сцену, он сумел моментально посадить там флаер с полудюжиной крепких ребят в форме, и они положили конец веселью. История с шокером — скверная, но могло обернуться и хуже. Нападавшим явно недоставало изобретательности в подходе к вопросу, каковую мог проявить в схожей ситуации, скажем, покойный адмирал Форратьер. А может, им просто не хватило времени.
— Слава богу, — пробормотал Форкосиган. — Погибшие?
— Двое — работа Ботари (чистый удар), один — Ку: горло перерезано, — а один, боюсь, на моем счету. У парня случился анафилактический шок из-за аллергической реакции на фаст-пенту. Мы отвезли его в Имперский Госпиталь, но и там его не спасли. Мне это не нравится. Сейчас делают вскрытие, чтобы выяснить, была эта аллергия природной или поставленной искусственно, как защита против допроса.
— А что за банда?
— Судя по всему, совершенно нормальное — если этот термин вообще применим, — для тамошних мест общество взаимопомощи. Если верить словам выживших, они решили напасть на Ку потому, что тот 'забавно шел'. Прелестно. Хотя Ботари, прямо скажем, тоже двигался не по прямой. За мертвых не скажу, но ни один из захваченных не работает ни на кого, кроме самих себя. Я лично руководил допросами и могу в этом поклясться. Они были в шоке от того, что попали в поле зрения Имперской СБ
— Что-то еще? — спросил Форкосиган.
Иллиан зевнул, прикрывшись ладонью, и извинился. — Ночь была долгой. Мой ночной заместитель поднял меня с постели сразу после полуночи. Хороший человек, неплохо соображает. Нет, тайн в этом деле я не вижу, разве что, зачем Ку туда вообще пошел. Он начал темнить и попросил обезболивающее, стоило нам перейти к этой теме. Надеюсь, вы сможете дать мне хоть намек и облегчить тем самым мою паранойю. Подозревая Ку, я настолько запутываюсь, что способен себе шею вывихнуть. — Он снова зевнул.
— Я могу, — сказала Корделия, — но это — чтобы успокоить вашу паранойю, а не для отчета, хорошо?
Иллиан кивнул.
— Подозреваю, что он влюбился. В конце концов, зачем проверять что-то, пока ты не собираешься этим чем-то воспользоваться? К несчастью, проверка обернулась сплошными неприятностями. Полагаю, теперь какое-то время он будет подавлен и весьма обидчив.
Форкосиган понимающе кивнул.
— А вы не знаете, в кого? — автоматически уточнил Иллиан.
— Знаю, но не думаю, что это вас касается. Особенно пока ничего не решено.
Иллиан пожал плечами в знак согласия и отправился на розыски последней из своих заблудших овец — того человека, кого первым поставили следить за Куделкой.

* * *

Сержант Ботари вернулся в особняк, хотя еще не на службу, пять дней спустя; его сломанная рука лежала в пластиковой шине. Саам он ничего об этом жестоком деле не рассказывал, а любопытствующих и лезущих с вопросами обескураживал кислым выражением лица и недружелюбным ворчанием.
Друшнякова вопросов не задавала и замечаний никаких не делала. Но Корделия то и дело видела, как та не сводит взгляда с пустого комм-пульта в библиотеке, за которым обычно работал в особняке Форкосиганов Куделка. Этот пульт был соединен дважды кодированными каналами с Императорским дворцом и Генштабом. Интересно подумала Корделия, много ли подробностей того ночного происшествия, ядовитых, как свинец, просочилось к Дру?
В следующий месяц к своим обязанностям, хоть и не в полном объеме, вернулся лейтенант Куделка, с виду совершенно жизнерадостный и не удрученный свалившимися на него испытаниями. Однако на свой лад он был не менее непроницаем, чем Ботари. Расспрашивать сержанта было все равно, что разговаривать со стеной. А Куделку — как будто задавать вопросы бегущему ручью: журчание слов и пузырьки шуток и анекдотов незаметно уводили разговор в сторону от изначальной темы. Корделия отвечала на эту жизнерадостность с машинальной учтивостью, подыгрывая очевидному желанию Ку касаться недавнего происшествия сколь можно меньше. В душе она питала куда большие сомнения.
Ее собственное настроение оставляло желать лучшего. Воображение снова и снова возвращало ее к шестинедельной давности страху, воскрешая в памяти случай, чуть было не отнявший у нее мужа. Она бывала совершенно спокойна лишь тогда, когда Эйрел был рядом, а ему приходилось отсутствовать все больше и больше. В Имперском Генштабе что-то заваривалось: Эйрел четырежды уезжал на всю ночь, а один раз улетел, не взяв ее с собой, куда-то за пределы столицы; что-то с инспекцией армейских дел, о которой он не распространялся ей потом и откуда вернулся весь белый от усталости. Он уходил и приходил в неурочное время. Поток армейских рассказов и политических сплетен, которыми он прежде пытался развлечь жену перед сном или за едой, пересох, сменившись необщительным молчанием, и все же ее общество было ему по-прежнему необходимо.
Куда она денется, если его не станет? Беременная вдова, без семьи и друзей, вынашивающая дитя, на котором уже сконцентрировалась вся династическая паранойя, в наследство которому достались жестокость и насилие… Сможет ли она покинуть планету? А если сможете, то куда отправится? Примет ли ее обратно Колония Бета?
Даже осенний дождь и сочная, еще не опавшая зелень городских парков перестали ее радовать. Ох, вот бы вдохнуть по-настоящему сухой пустынный воздух со знакомым щелочным привкусом, увидеть эти бесконечные ровные просторы… Узнает ли ее сын когда-нибудь, что такое настоящая пустыня? Здесь горизонт загромождали деревья и здания; порой ей казалось, что они смыкаются вокруг нее, будто огромные стены. А в самые плохие дни эти стены словно нависали над ней.
Одним дождливым днем она забилась в библиотеку и свернулась калачиком на старинном диване с высокой спинкой, в третий раз вчитываясь в одну и ту же страницу из старинной книги со здешних полок. Книга была реликтом печатного искусства времен Изоляции; написана она была на английском, но он передавался некоей мутировавшей вариацией кириллицы, в сорок шесть символов; в ту пору этот алфавит был общим для всех языков Барраяра. Но сегодня у Корделии в голове была такая каша, что она была не в силах понять написанное. Она выключила свет, чтобы глаза несколько минут отдохнули.
Кто- то зашел в библиотеку. С облегчением Корделия поняла, что это лейтенант Куделка. Он уселся, осторожно и скованно, за комм-пульт. «Не буду ему мешать; у него хотя бы настоящая работа, не то, что у меня», подумала Корделия. Она не вернулась к своей книге, но присутствие Куделки ее успокаивало.
Ку работал за пультом всего минуту-другую, потом со вздохом выключил машину и рассеянно уставился на пустой сейчас резной камин, в самом центре стены; Корделию он так и не заметил. «Не одной мне не удается сосредоточиться». Может, это все странная пасмурная погода виновата, что вгоняет людей в такую депрессию…
Куделка взял в руки шпагу и провел рукой по гладкой поверхности ножен. Затем он отщелкнул ножны с клинка, крепко их придерживая и отпуская пружину медленно, без звука. Он взглянул вдоль сверкающего лезвия, которое словно излучало собственный свет в этой полутемной комнате, повернул, будто любуясь узором на металле и тонкой работой. Потом развернул острием к своему левому плечу и рукоятью от себя. Ку взялся за лезвие, подложив под ладонь носовой платок, и совсем легонько его прижал к шее, сбоку, там где проходит сонная артерия. Лицо его было сейчас отрешенным и задумчивым, а пальцы сжимали клинок нежно, словно любя. Внезапно его рука напряглась.
У Корделии вырвался судорожный вздох; Куделка вздрогнул и очнулся от своей задумчивости. Только сейчас он заметил Корделию; он стиснул губы и густо покраснел, опуская клинок. На шее у него осталась белая полоска надсеченной кожи — словно ожерелье с рубиновыми капельками крови.
— Я… не видел вас, миледи, — хрипло проговорил он. — Я… вы не думайте. Я просто дурачился, вы же видите.
В молчании они уставились друг на друга. И тут у Корделии против воли вырвалось: — Ненавижу это место! Мне все время страшно.
Она уткнулась лицом в высокую спинку дивана и, к собственному ужасу, расплакалась. «Прекрати! Перед кем угодно, только не перед Ку! У него хватает настоящих проблем, чтобы ты еще вываливала на него свои, воображаемые». Но она никак не могла остановиться.
Ку поднялся и с перепуганным видом прохромал к ее диванчику. Неуверенно присел рядом.
— Гм, — заговорил он. — Не плачьте, миледи. Правда, я только дурачился. — Он неловко погладил ее по плечу.
— Чушь, — выдавила она. — Знаешь, как ты меня перепугал? — Она импульсивно передвинулась, уткнувшись залитым слезами лицом не в холодный шелк обивки, но в его теплое плечо, в шершавую ткань зеленого мундира. И это подвигло Ку на ответную искренность.
— Вы даже не представляете, — зашептал он яростно. — Они меня жалеют, понимаете? Даже он жалеет. — Ку резко дернул головой; «он» — находящийся где-то там Форкосиган. — Это в сто раз хуже издевок. И так будет всегда.
Корделия покачала головой, но ничего не ответила перед лицом этой несомненной истины.
— Я тоже ненавижу этот мир, — продолжал Куделка. — Так же, как он ненавидит меня. А в некоторые дни — и больше. Так что, видите, вы не одиноки.
— Столько людей желает его убить, — прошептала она в ответ, сама презирая собственную слабость. — Совсем посторонние люди… и одному их них это когда-нибудь удастся. Теперь я постоянно об этом думаю. — Будет ли это бомба? Яд? Плазма, которая сожжет Эйрелу лицо, не оставив даже губ, которые она могла бы поцеловать, прощаясь?
Куделка внезапно отвлекся от своих собственных страданий, вопросительно нахмурился.
— Ох, Ку, — продолжала Корделия, невидяще уставясь на его колени и теребя рукав. — Как бы тебе ни было больно, не поступай так с ним. Он любит тебя… ты для него все равно, что сын, именно такой сын, какой ему всегда был нужен. И это, — кивнула она на клинок на кушетке, сияющий даже на блестящем шелке, — поразило бы его в самое сердце. Барраяр выливает на него каждый день поток безумия и требует в ответ справедливости. То, что Эйрел делает, он должен делать всем сердцем или постепенно уступит этому безумию, как случалось с каждым из его предшественников. И вообще, — добавила она в приступе полнейшей нелогичности, с которой ничего не могла поделать, — здесь так чертовски сыро! Я не виновата, если у меня сын родится с жабрами.
Ку обнял ее, крепко и ласково. — Вы… боитесь рожать? — с неожиданной проницательностью угадал он.
Корделия замерла, представ лицом к лицу со своим по всем правилам подавленным страхом. — Я не доверяю вашим докторам, — призналась она слабым голосом.
Он улыбнулся, и в улыбке этой была сплошная ирония. — Не могу вас винить.
У нее вырвался смешок, и она обняла Ку в ответ, а потом протянула руку и стерла с его шеи капельки крови. — Когда любишь кого-то, вы все равно, что живете в одной коже. От каждой боли больно вдвойне. А я так люблю тебя, Ку. Если бы ты позволил тебе помочь!
— Занимаешься секс-терапией, Корделия? — Голос Форкосигана был ледяным и сек, точно жгучий поток падающих с неба градин. Удивленная Корделия подняла взгляд и увидела, что Форкосиган стоит прямо перед ними. Лицо его было таким же промороженным, как и голос. — Я понимаю, что у тебя значительный бетанский… навык в подобных вещах, но я бы просил оставить эту работу кому-нибудь другому.
Куделка покраснел и отпрянул. — Сэр, — заговорил он и осекся, столь же потрясенный холодной злостью в глазах Форкосигана, как и Корделия. Форкосиган только скользнул по нему взглядом, и оба стиснули зубы.
Корделия набрала было воздуху для отповеди, но ее хватило лишь на свирепое «Ох!» в спину мужу, когда тот резко развернулся и зашагал прочь, с прямой и закаменевшей, точно трость Куделки, спиной.
Куделка, все такой же красный, весь сжался. Он поднялся, опираясь на клинок, словно на палку, дыша быстро и часто. — Миледи, мои извинения. — Это прозвучало совсем бессмысленно.
— Ку, — попыталась объяснить Корделия, — ты же знаешь, он на самом деле не имел в виду этой мерзости. Он сказал, не подумав. Я уверена, он не…
— Да, я понимаю, — парировал Куделка, глядя на нее тяжелым и пустым взглядом. — Общеизвестно, что я не способен представлять угрозу чьему-либо браку. А теперь прошу извинить меня, миледи, у меня еще есть работа. В каком-то смысле.
— О! — Корделия не знала, на кого сердится сейчас сильней: на Форкосигана, Куделку, или себя саму. Она вскочила и вылетела из комнаты, бросив через плечо: — Да провалитесь вы все в ад, барраярцы!
Не ее пути возникла Друшнякова с неуверенным: — Миледи…?
— Ах ты, ни на что не годная… девица! — рявкнула Корделия, чей гнев сейчас неудержимо брызгал во все стороны. — Почему ты не можешь разобраться со своими любовными делами сама? Вы, барраярки, ждете, что жизнь вам преподнесут на блюдечке с голубой каемочкой. Размечтались!
Сбитая с толку девушка отступила на шаг. Корделия сдержала свой кипящий гнев и спросила уже более вменяемо: — Куда пошел Эйрел?
— Почему… по-моему, наверх, миледи.
Остатки чувства юмора пришли Корделии на выручку. — Случайно, не через две ступеньки разом?
— Гм… вообще-то через три, — тихим голосом призналась Дру.
— Наверное, мне стоит с ним поговорить, — пробормотала Корделия, запуская пальцы в свою шевелюру и раздумывая, будет ли какая-то практическая польза в том, что она начнет рвать на себе волосы? — Сукин сын. — Она сама не знала, было ли это руганью или определением. «А я еще считала, что никогда не стану употреблять бранных слов!»
Корделия потащилась вслед за мужем; гнев придавал ей силы карабкаться по лестнице. «При беременности не побегаешь». Проходя мимо дежурного охранника в коридоре, она спросила: — Лорд Форкосиган здесь проходил?
— Пошел в свои покои, миледи, — ответил тот и с любопытством уставился ей вслед. «Великолепно. Обожаю!» — подумала она с яростью. Старая добрая семейная сцена, первая у молодоженов, пройдет перед широкой аудиторией. Древние стены прекрасно проводят звук. «Интересно, сумею я не повышать голоса?» Эйрелу проще; он, когда бесится, переходит на шепот.
Корделия вошла в их общую спальню. Муж сидел на краю кровати и резкими, злыми движениями стаскивал с себя китель и сапоги. Он поднял глаза. Они уставились друг другу в лицо. Корделия открыла огонь первой, подумав: «Через это придется пройти».
— То, что ты заявил Ку в лицо, просто ни в какие ворота не лезет!
— Значит, я вхожу и вижу, как моя жена… милуется с одним из моих же офицеров, и, по-твоему, я должен был завести вежливый разговор о погоде? — огрызнулся он в ответ.
— Ты знаешь, что ничего подобного там не происходило.
— Прелестно. А если бы вошел не я? Например, один из дежурных охранников, или мой отец? Как бы ты объяснялась тогда? Ты знаешь, что они думают про бетанцев. За это бы ухватились, и слухам не было бы конца. Представляю, с какой издевкой мне бы вскоре пересказали эту историю. Мои политические враги все до единого мечтают обнаружить у меня слабое место и ухватиться за него. Они были бы просто счастливы.
— С чего это вдруг мы заговорили о твоей чертовой политике? Я говорю о друге. Сомневаюсь, что ты мог бы найти слова обиднее для Ку, на тебя целая толпа специалистов работала. Это гадко, Эйрел! Что с тобой такое творится?
— Не знаю. — Он сник и устало потер лицо. — Это все проклятая работа, наверное. Я не хотел на тебя выливать всю эту дрянь.
Корделия подозревала, что большего признания в неправоте ей от Форкосигана не дождаться, и кивком приняла извинение. Гнев ее улетучился. Теперь она поняла, чем гнев был так хорош — оставшаяся после него пустота снова наполнилась страхами.
— Ну да… хочешь, чтобы в одно не-прекрасное утро тебе пришлось выламывать дверь в его комнату?
Форкосиган нахмурился, замер. — У тебя… есть какие-то причины считать, что он думает о самоубийстве? Мне он показался вполне довольным жизнью.
— Тебе — да. — Корделия сделала секундную паузу, подчеркивая свои слова. — А мне кажется, ему до самоубийства вот столько осталось. — Она развела на пару миллиметров большой и указательный пальцы. На указательном до сих пор оставалось пятнышко крови, приковывающее ее взгляд. — Он решил поиграться с этой чертовой тростью-шпагой. Зачем я только ему ее подарила! Я не вынесу, если бы он этим клинком себе горло перережет. А, похоже, именно это и было у него на уме.
— Ох. — Форкосиган вдруг как-то съежился, без сверкающего великолепия своего военного кителя и без переполняющей его ярости. Он протянул Корделии руки, она приняла их и села рядом.
— Так что если в твоей тупой башке появляются картинки, как мы трое играем пьесу о короле Артуре, Ланселоте и Джиневре, забудь. Не выйдет.
Форкосиган издал смешок. — Боюсь, мои фантазии были более домашними и куда более мерзкими. Просто старый кошмар.
— Ага, я… понимаю, отчего ты был на таком взводе. — «Не реет ли над Эйрелом призрак первой жены, дыша в ухо холодом смерти, как порой навещал ее саму призрак Форратьера?» Вид у него был — краше в гроб кладут. — Но я же Корделия, не забыл? А не кто-то другой.
Он прижался лбом к ее лбу. — Прости меня, мой милый капитан. Я просто уродливый напуганный старик, и с каждым днем делаюсь все старше, все уродливее и все большим параноиком.
— И ты туда же? — Она покоилась в его объятиях. — Хотя насчет старого и уродливого можешь вычеркнуть. Тупоумие не сказалось на твоей внешности.
— Ну, спасибо! Уж надеюсь.
Она порадовалась, что сумела его хоть капельку развеселить. — Это все работа, да? — спросила она. — Можешь ты о ней говорить?
Эйрел сжал губы. — Только по секрету — хотя тебе можно доверить все, что угодно, сам не знаю, с чего я вздумал это уточнять… Похоже, у нас на пороге очередная война, еще до конца года. А мы совершенно не оправились после Эскобара.
— Что? Я думала, военная партия в коллапсе.
— Наша — да. А вот цетагандийская — по-прежнему в строю. Разведка говорит, что они планировали использовать политический хаос, которой мог воцариться после смерти Эзара, чтобы под его прикрытием двинуть войска на спорные скачковые точки. Но вместо этого им пришлось иметь дело со мной и… ну стабильностью это назвать тоже трудно. Динамическое равновесие, в лучшем случае. Но не того рода разруха, на какую они рассчитывали. Отсюда и случай с акустической гранатой. Негри с Иллианом процентов на семьдесят уверены, что это цетагандийская работа.
— Они… предпримут еще одну попытку?
— Почти наверняка. А Генштаб единодушен: со мною или без меня, но цетагандийцы до конца года устроят пробу сил. И если мы окажемся слабы — они будут продвигаться дальше и дальше до тех пор, пока их не остановят.
— Неудивительно, что ты так… погружен в свои мысли.
— Вот как это вежливо называется? Но, увы. Про цетагандийцев я не вчера узнал. Кое-что новое произошло сегодня, после сессии Совета. У меня была приватная аудиенция. Граф Форхалас пришел просить меня о милости.
— Я думала, ты будешь только рад оказать услугу брату Ральфа Форхаласа. Это не так?
Он безрадостно покачал головой. — Младший сын графа — вспыльчивый юный идиот восемнадцати лет, которого надо было давно отправить в военное училище… припоминаю, ты же встречалась с ним на заседании Совета, где меня утверждали?
— Лорд Карл?
— Да. Прошлой ночью на вечеринке он ввязался в пьяную драку.
— Обычное дело. Такие вещи случаются даже на Бете.
— Верно. Но они вышли на улицу решить свой спор оружием и взяли для этого пару тупых мечей, что висели на стене в качестве украшения, и два кухонных ножа. Так что формально это была дуэль на парных клинках.
— Ого. Кто-нибудь пострадал?
— К несчастью, да. Случайно или не очень, не знаю, но в одном из раундов схватки графский сын ухитрился ткнуть острием в живот приятеля и перерезал брюшную аорту. Тот скоропостижно истек кровью. К тому времени, как свидетели спохватились и вызывали медицинскую бригаду, было слишком поздно.
— Боже правый.
— Это была дуэль, Корделия. Началась она в шутку, но закончилась всерьез. А за дуэль определено наказание. — Эйрел встал и прошелся по комнате, потом остановился у окна, вглядываясь в дождливый пейзаж. — Его отец пришел просить меня об императорском помиловании. Или, если я не могу его даровать, то хотя бы замены формулировки обвинения на простое убийство. Если это дело представят в суд как убийство, парень может оправдаться самозащитой и, в конечном итоге, рассчитывать на тюремное заключение, а не на казнь.
— Это выглядит… довольно честным.
— Да. — Он снова зашагал по комнате. — Одолжение другу. Или… первая трещинка в плотине, через которую этот адский обычай снова просочится к нам. Что случится, когда я снова попаду в эту ситуацию, и снова? Где я проведу черту? А если в очередной дуэли будет замешан мой политический противник, а не член моей партии? Неужели все смерти, потребовавшиеся, чтобы искоренить дуэли, будут напрасны? Я помню прежние времена, именно так эти и происходило. Что еще хуже, речь идет о способе давления на правительство, сперва — со стороны друзей, потом — группировок. Про Эзара Форбарру можно многое сказать, плохого и хорошего, но за тридцать лет жестоких и тяжких трудов он превратил государственную власть из дубинки в руках класса форов в некое подобие, пусть непрочное, власти закона, одного для всех.
— Кажется, я начинаю понимать.
— И мне — мне, не кому-нибудь! — предстоит принять это решение. Мне, которого двадцать два года назад должны были публично казнить за то же самое преступление! — Он замер перед Корделией. — История, случившаяся вечером, к утру разошлась по городу, в самых разных вариантах. Через несколько дней она будет у всех на устах. Службам новостей приказано пока молчать, но это все равно, что плевать против ветра. Даже реши я замять это дело и дать ложное объяснение, уже поздно. Так кого я предам сегодня? Друга? Или доверие Эзара Форбарры? Нет сомнения, какое решение принял бы он.
Форкосиган сел рядом и обнял Корделию. — И это только начало. Каждый месяц, каждую неделю будут происходить все новые немыслимые вещи. Что останется от меня после пятнадцати таких лет? Пустая оболочка, как та, что мы похоронили три месяца назад; человек, до последней своей минуты молившийся о том, чтобы бога не было? Или развращенное властью чудовище, вроде его сына, зараженное настолько, что выжечь эту заразу можно было лишь плазменным лучом? Или что еще похуже?
Эта неприкрытая мука ужаснула Корделию. Она крепко обняла мужа в ответ. — Не знаю. Не знаю. Но кто-то… кто-то всегда принимает решения, пока остальные бредут вперед в счастливом неведении, принимая мир таким, каков он есть. И этот кто-то всего лишь человек. Не хуже и не лучше тебя.
— Пугающая мысль.
Она вздохнула. — Ты не можешь выбирать впотьмах между одним и другим злом, руководствуясь лишь логикой. Можешь лишь удержаться за страховочный трос принципов. Я не могу принять решение за тебя. Но какие бы принципы ты ни выбрал сейчас, именно они станут вести тебя вперед дальше. И, ради своего народа выбери принципы последовательные и непротиворечивые.
Эйрел замер в ее объятиях. — Знаю. Насчет решения… на самом деле, я и не спрашивал. Я просто… тону и пытаюсь барахтаться. — Он освободился из плена ее рук и снова встал. — Милый капитан. Если через пятнадцать лет я еще сохраню здравый рассудок, это будет твоя заслуга.
Она подняла глаза. — Так что ты решил?
Боль в его глазах была ей ответом.
— О, нет! — невольно вырвалось у Корделии, и она тут же прикусила язык. «Я пыталась говорить логично. Но этого я в виду не имела!»
— Разве ты не знаешь? — спросил Форкосиган мягко, уже смирившись. — Здесь может сработать только вариант Эзара. Все верно. Он правит и из могилы. — И он вышел в ванную, умыться и переодеться.
«Но ты же не он!» — прошептала Корделия пустой комнате. — «Разве ты не можешь найти собственного пути?»

Глава 8

Три недели спустя Форкосиган присутствовал на публичной казни Карла Форхаласа.
— Тебе обязательно идти? — спросила Корделия утром, пока он одевался, холодный и отчужденный. — А я ведь не обязана?
— Боже, нет, конечно же. И я не обязан, формально, только… я должен. И ты сама понимаешь, почему.
— Не… совсем, разве что в качестве самоистязания. Не уверена, что при твоей работе ты можешь себе позволить себе эту роскошь.
— Я должен. Пес всегда возвращается к своей блевотине. Там будут его родители, знаешь? И брат.
— Что за варварский обычай.
— Что ж, мы могли бы считать преступления болезнью, как у вас на Бете. Сама знаешь, что из этого получается. По крайней мере, мы убиваем человека чисто, сразу и бесповоротно, а не по кусочкам в течение многих лет… Не знаю.
— Как… это делается?
— Отрубают голову. Считается, что это почти безболезненно.
— А откуда это известно?
Смешок Форкосигана был совсем невеселым. — Весьма обоснованный вопрос.
Уходя, он Корделию не обнял.
Вернулся Форкосиган каких-то два часа спустя, молчаливый. На робкое предложение пообедать он отрицательно покачал головой, отменил все встречи на вторую половину дня и удалился в библиотеку, где и засел со считывателям в руках, глядя на него, но не видя ни строчки. Спустя некоторое время Корделия пришла к нему, устроилась на диванчике и стала терпеливо ждать, пока Эйрел вернется к ней из тех далей, где сейчас странствовали его мысли.
— Мальчик собирался держаться молодцом, — заговорил он после часового молчания. — Заранее спланировал, видимо, каждый свой жест. Но все остальные играли не по сценарию. Мать его подкосила… И в довершении всего чертов палач рубил неаккуратно. Ему пришлось ударить трижды, чтобы отсечь голову.
— Похоже, сержант Ботари с карманным ножом справился бы лучше. — Этим утром алый призрак Форратьера навещал ее чаще обычного.
— Отвратительней и нарочно не придумаешь. Его мать осыпала меня проклятиями, пока Ивон и граф Форхалас не увели ее прочь. — Наконец его безжизненно ровный голос дал трещину. — Ох, Корделия! Это было неверное решение! И все же… все же… другого не было. Да?
Он приник к ней и молча обнял. Казалось, он вот-вот разрыдается, и то, что он сдержал слезы, ужаснуло Корделию еще сильней. Напряжение покидало Форкосигана, медленно, постепенно.
— Наверное, мне стоит взять себя в руки и пойти переодеться. Фортала назначил совещание с министром сельского хозяйства, и оно слишком важно, чтобы его пропускать, а потом — заседание генштаба…
Когда он покидал библиотеку, к нему уже вернулось привычное самообладание.
Той ночью Форкосиган долго лежал без сна рядом с Корделией. Глаза его были закрыты, но по дыханию Корделия понимала, что он лишь притворяется спящим. Любые слова утешения, какие она могла сейчас найти в своей душе, казались ей пустыми, поэтому она просто лежала бок о бок с ним и таращилась в темноту. За окном начался дождь, ровная мелкая морось.
Он заговорил лишь раз.
— Мне уже случалось видеть, как умирают люди. Я отдавал приказы о казни, посылал людей в бой, выбирал, кому погибнуть, сам совершил три убийства, и, если бы не бог и не сержант Ботари, то совершил бы и четвертое… Не знаю, почему именно сегодняшнее так меня подкосило. Остановило меня на лету, Корделия. А я не смею остановиться, не то мы все упадем. Мы должны держаться в воздухе, так или иначе.

* * *

Корделия проснулась в темноте от звяканья чего-то разбившегося и мягкого шлепка. Она глубоко вдохнула. Кислота обожгла ей легкие, рот, нос, глаза. От отвратительного привкуса сводило внутренности, желудок подскочил к горлу. Спящий Форкосиган подскочил, проснувшись, и выругался.
— Солтоксин, газовая граната! Не дыши, Корделия!! — В подкрепление своего приказа он прижал к ее лицу подушку, обвил горячими сильными руками и потащил из постели. Корделия ощутила пол под босыми ступнями одновременно с позывом рвоты. Они вывалились в коридор, и Форкосиган крепко захлопнул за ними дверь.
Пол сотрясался от топота бегущих. Форкосиган закричал: — Назад! Газ, солтоксин! Очистить этаж. Вызвать Иллиана! — и тут же сам сложился пополам, кашляя и выворачиваясь в рвоте. Чьи-то руки повели обоих к лестнице. Корделия едва различала окружающее, так отчаянно у нее слезились глаза.
Между спазмами Форкосиган прохрипел: — Противоядие… во дворце… ближе, чем в госпиталь… сразу же Иллиана сюда. Он знает. В душ… где служанка миледи? Позовите горничную.
Без промедления они с Форкосиганом оказались в душе этажом ниже. Его трясло, он едва держался на ногах, но пытался ей помогать. — Сразу смой его с кожи и продолжай тереть. Не останавливайся. Воду оставь холодной.
— Ты тоже. Что это за дрянь? — Стоя под струей воды, Корделия снова закашлялась, пока они помогали друг другу намылиться.
— Рот тоже промой… Солтоксин. Последний раз нюхал эту вонь лет пятнадцать-шестнадцать назад, но ее не забудешь. Отравляющий раз. Боевой. Должен строго охраняться. Как его кто-то добыл… Чертова СБ! Завтра забегают, как цыплята с отрубленными головами — но поздно. — Его покрытое пробивающейся щетиной лицо казалось бледным до зелени.
— Мне сейчас не так уж плохо, — сказала Корделия. — Тошнота проходит. Я так понимаю, мы не схватили полной дозы?
— Нет. Просто он замедленного действия. Поражающая доза совсем невелика. Он действует в первую очередь на мягкие ткани — если мы вскоре не получим противоядия, за час наши легкие превратятся в желе.
Накатывающий страх парализовал сердце, внутренности, мысли. Она еле выговорила: — Через плацентарный барьер он проходит?
Форкосиган выдержал слишком долгую паузу, прежде чем ответить: — Не уверен. Надо спросить врача. Я видел лишь, как он действует на молодых мужчин. — Его охватил очередной приступ судорожного кашля, еще и еще.
Появилась одна из графских служанок, растрепанная и перепуганная, и принялась помогать Корделии. Пришел на помощь встревоженный молодой охранник. Потом вошел еще один, который доложил, перекрывая голосом шум льющейся воды: — Мы связались со дворцом, сэр. Оттуда уже едут.
Горло, бронхи и легкие Корделии начали выделять гадкую на вкус мокроту; она откашлялась и сплюнула. — Кто-нибудь видел Дру?
— По-моему, она преследует убийц, миледи.
— Не ее дело. По тревоге она должна бежать к Корделии, — рыкнул Форкосиган. Слова вызвали у него новый приступ кашля.
— Когда произошло нападение, она была внизу, сэр, с лейтенантом Куделкой. Они оба выбежали через заднюю дверь.
— Черт, — пробормотал Форкосиган, — и не его это дело тоже. — Разговорчивость была наказана приступом кашля. — Поймали кого?
— По-моему, да, сэр. В глубине сада, у стены, была какая-то суматоха.
Они простояли под водой еще несколько минут, пока вернувшийся охранник не доложил. — Приехал дворцовый доктор, сэр.
Служанка закутала Корделию в халат, а Форкосиган обмотался полотенцем, прикрикнув на охранника: — Найди мне что-нибудь одеться, парень. — Голос его скрежетал, точно гравий.
Когда они вышли в гостевую спальню, там раскладывал свое оборудование средних лет человек со всклокоченными волосами, в брюках, пижамной куртке и шлепанцах. Он достал из чемоданчика герметичный баллон, присоединил к нему дыхательную маску, покосился на округлившийся живот Корделии, а потом — на Форкосигана…
— Милорд, вы уверены, что правильно опознали яд?
— К сожалению, да. Это был солтоксин.
Доктор склонил голову. — Миледи. Мне жаль.
— Он повредит моему… — Слизь забивала ей горло и не давала говорить.
— Просто заткнитесь и дайте ей противоядие — прорычал Форкосиган.
Доктор приладил маску ей к лицу, закрыв рот и нос. — Дышите глубже. Вдох… выдох. Продолжайте выдыхать. Теперь вдохните. И давайте так дальше.
У газа- противоядия был привкус зелени, холодный, но почти такой же тошнотворный, как у самого яда. Желудок снова пополз к горлу, но в нем уже ничего не оставалось. Она поглядела поверх маски на Форкосигана, не сводящего с нее глаз, и попыталась ободряюще улыбнуться. Должно быть, сейчас и для него начался эффект отравления: с каждым ее вдохом он серел буквально на глазах и страдал все сильнее. Наверняка он схватил дозу большую, чем она сама, подумала Корделия и, отведя маску от лица, спросила: — Не твоя очередь?
Врач прижал маску к ее лицу со словами: — Еще один вдох, миледи, для верности. — Она в последний раз глубоко вдохнула, и врач передал маску Форкосигану. Ему, похоже, инструкций не требовалось.
— Сколько времени прошло с момента воздействия? — обеспокоенно спросил доктор.
— Точно не знаю. Кто-нибудь время заметил? Вы, э-э… — Корделия забыла имя молодого охранника.
— Кажется, от пятнадцати до двадцати минут, миледи.
Врач немного успокоился. — Тогда все должно быть в порядке. Вы оба проведете несколько дней в госпитале. Я сейчас закажу медицинскую машину. Кто-нибудь еще подвергся воздействию? — спросил он у охранника.
— Доктор, погодите! — Врач, забравший свой баллон с маской, уже шел к двери. — Что этот… солтоксин сделает с моим ребенком?
Врач не глядел ей в глаза. — Мы не знаем. Никто не переживал отравления без немедленного применения противоядия.
Корделия ощущала, как отчаянно бьется сердце. — Но при применении… — Жалость в глазах врача ей не понравилась. Она повернулась к Форкосигану: — Он… — заговорила она и осеклась, увидев его лицо: свинцово-бледное, полное боли и растущего гнева, лицо незнакомца, глядевшее на нее глазами любимого. Наконец он встретился с ней взглядом.
— Расскажите ей, — прошептал он врачу. — Я не могу.
— Но надо ли мучить…
— Сейчас. Покончим с этим. — Голос его был хриплым и хрустел как стекло.
— Проблема как раз в противоядии, миледи, — неохотно объяснил доктор. — Это вещество — сильнейший тератоген. Нарушает развитие костной системы у растущего плода. Ваши кости уже сформировались, поэтому вам оно не повредит, разве что разовьется склонность к артритным заболеваниям, которые можно лечить… если и когда они возникнут… — Он смолк, когда она остановила поток его слов, прикрыв глаза.
— Я должен осмотреть охранника в коридоре, — прибавил врач.
— Идите, идите, — отпустил его Форкосиган. Врач проскользнул к двери мимо охранника, принесшего одежду.
Корделия открыла глаза, и они с Форкосиганом впились друг в друга взглядами.
— Это твое лицо… — прошептал он. — Не… Плачь. Ругайся. Сделай хоть что-то! — Его голос сорвался на хрип. — Возненавидь меня, в конце концов!
— Не могу, — шепнула она в ответ, — я пока ничего не чувствую. Может, завтра. — Каждый вдох обжигал огнем.
С приглушенным проклятием он принялся натягивать зеленую форму. — Зато я могу сделать кое-что.
Незнакомец, чье лицо только что видела Корделия, завладел им. «Если бы смерть носила мундир, их было бы не отличить», — эхом прозвучали в ее памяти слова.
— Куда ты?
— Посмотреть, что поймал Куделка. — Корделия последовала за ним в коридор. — Оставайся здесь, — приказал он.
— Нет.
Он свирепо на нее уставился; Корделия парировала этот взгляд столь же яростным жестом, словно отводя фехтовальный выпад. — Я иду с тобой.
— Тогда идем. — Форкосиган резко повернулся и зашагал по лестнице на первый этаж, с закаменевшей от ярости спиной.
— Ты не станешь, — пробормотала она яростно, так, чтобы слышал один Форкосиган, — убивать никого у меня на глазах.
— Не стану? — прошипел он в ответ. — Я — не — стану? — Он шагал медленно, тяжело, словно впечатывая босые пятки в каменные ступени.
В большом вестибюле у входа царил хаос; туда набились охранники, графские слуги, врачи. Человек — или уже труп, Корделия не поняла, — в черной форме ночной охраны лежал на мозаичном полу, к его голове склонился медик. Оба были мокры от дождя и перемазаны грязью; вокруг лежащего подтекла окрашенная кровью лужа, в которой хлюпали сапоги врача.
Коммандер Иллиан, на волосах которого капельками осела ночная туманная сырость, как раз в этот момент входил в дверь в сопровождении адъютанта. — Сообщите мне, как только техники с биоэнергетическим детектором будут здесь! Тем временем не пускайте никого к стене и в переулок… Милорд! — воскликнул он, увидев Форкосигана. — Благодарение богу, вы целы!
Форкосиган издал бессловесный горловой рык. Группа людей обступила пленника: тот стоял лицом к стене, одна его рука была заведена за голову, другая — напряженно свисала вдоль тела, вывернутая под странным углом. Поблизости стояла Друшнякова в мокрой ночной сорочке. В руке ее поблескивал, раскачиваясь, зловещего вида металлический арбалет: явно именно из этого оружия метнули газовую гранату в окно спальни. На лице у нее была багровая ссадина, другой рукой она зажимала кровоточащий нос. Пятна крови виднелись тут и там на ее ночной сорочке. Здесь же был Куделка, который опирался на клинок и приволакивал ногу. Он был в мокром и грязном мундире и в шлепанцах, а лицо у него было кислым.
— Я бы его сделал, — отрезал он, явно продолжая спор, — если бы ты не примчалась и не заорала…
— О, да! — ответно огрызнулась Дру, — ты уж извини, но мне по-другому кажется. По-моему, это он тебя сделал и свалил на землю. Если бы я не заметила его ноги, когда он лез на стену…
— Тихо все! Лорд Форкосиган здесь, — прошипел кто-то из СБшников. Вся группа повернулась — и попятилась, как один человек, увидев его лицо.
— Как он проник… — начал Форкосиган и смолк. На пленнике была черная армейская полевая форма. — Надеюсь, это не один из твоих людей, Иллиан? — Его голос скрежетал, точно металл по камню.
— Милорд, он нам нужен живым для допроса, — неуверенно произнес за плечом лорда-Регента Иллиан, почти загипнотизированный тем же взглядом, от какого только что отшатнулся охранник. — Это может быть частью заговора. Вы не…
Тут пленник обернулся. Охранник дернулся было впечатать его снова лицом в стену, но Форкосиган жестом остановил его. В эту секунду Корделия стояла у мужа за спиной и не видела его лица, но смертоносное напряжение отпустило закаменевшую спину, и ярость словно утекла, оставив за собой грязный илистый осадок боли. Над черным воротником без знаков различия она увидела искаженное яростью лицо Ивона Форхаласа.
— Ох, ну не оба же! — выдохнула Корделия.
Дыхание Форхаласа участилось от ненависти, когда он воззрился на свою предполагаемую жертву.
— Ублюдок. Хладнокровный ублюдок. Сидел там, равнодушный, как камень, когда ему голову рубили. Ты почувствовал хоть что-то? Или наслаждался, милорд Регент? Я поклялся, что до тебя доберусь!
Форкосиган долго молчал, потом подался ближе, опершись ладонью о стену рядом с головой Форхаласа, и хриплым шепотом произнес: — Ты не попал в меня, Ивон.
Форхалас плюнул ему в лицо; слюна окрасилась кровью из разбитых губ. Но Форкосиган даже не шевельнулся, чтобы стереть плевок. — Ни в меня, ни в мою жену, — продолжил он ровным и мягким тоном, — а вот в моего сына — да. Ты мечтал о сладости мести? Ты ее получил. Посмотри в ее глаза, Ивон. Можно утонуть в этих серых, как море, глазах. Мне предстоит смотреть в них ежедневно до конца моих дней. Так упивайся этим мщением, Ивон. Ешь. Пей. Лелей его. Закутывайся в него на ночь. Оно все твое. Пусть оно будет твоим. А я им наглотался досыта, и меня уже вывернуло.
Лишь тогда Форхалас впервые посмотрел поверх его плеча на Корделию. Она подумала про ребенка в своем животе, про то, что тонкие хрящики между его хрупкими костями, возможно, уже начали разрушаться и гнить — но не смогла возненавидеть Форхаласа, как ни пыталась. Она даже не могла сказать, что не понимает его поступка. У Корделии возникло чувство, словно она способна сейчас увидеть его раненую душу так же, как врач видит телесные дефекты с помощью диагностического сканера. Каждый ее вывих, разрыв, ссадину эмоций, каждую зарождающуюся раковую опухоль обиды, а поверх всего этого — зияющую рану от смерти брата, точно подсвеченную красным перед ее внутренним взором. — Он не наслаждался, Ивон, — произнесла Корделия. — Чего ты от него ждал? Ты сам-то знаешь?
— Каплю человеческой жалости — огрызнулся тот. — Он мог спасти Карла. Даже тогда мог. Это было первым, о чем я подумал, когда его увидел.
— Боже, — выдохнул Форкосиган. Ему подурнело при этих словах от мгновенного видения пробудившейся и разбитой надежды. — Я не устраиваю спектаклей вокруг человеческой жизни, Ивон!
Форхалас выставил перед собою ненависть, точно щит. — Пошел к черту.
Форкосиган вздохнул и оттолкнулся от стены. Доктор все медлил загнать их с Корделией в машину, ожидающую поездки в Имперский Госпиталь. — Забирай его, Иллиан, — сказал он устало.
— Погодите, — перебила его Корделия. — Мне нужно знать… нужно у него спросить одну вещь.
Форхалас смерил ее угрюмым взглядом.
— Чего ты хотел добиться? Я имею в виду, выбирая именно это оружие? Этот яд?
Он отвел глаза и уставился в дальнюю стену. — Он просто попался мне под руку, когда я проходил по арсеналу. Я подумал, что вы его не опознаете, а пока привезут противоядие из госпиталя, пройдет время…
— Ты снял с меня тяжесть, — прошептала она.
— Противоядие доставили из дворца, — пояснил Форкосиган. — Это вчетверо ближе. У императорских врачей есть все. А что до опознания… я был при подавлении Карианского мятежа. Примерно в твои годы или чуть моложе. Запах заставил вспомнить. Как мальчишки выхаркивали легкие красными комками… — Форкосиган, казалось, погрузился в прошлое.
— Я не хотел убивать именно вас. Вы просто оказались между мною и им. — Форхалас, не глядя, показал на ее распухший живот. — На это я не рассчитывал. Я собирался убить его. Но я даже не знал доподлинно, что вы по ночам спите в одной комнате. — Он смотрел куда угодно, только не в лицо Корделии. — Я не подумал, что убью вашего…
— Посмотри на меня, — выдавила она осипшим голосом, — и скажи это слово вслух.
— … ребенка, — едва слышно проговорил Форхалас и вдруг разразился внезапными, потрясенными всхлипываниями.
Форкосиган шагнул назад, к Корделии. — Ох, зачем ты это сделала? — прошептал он. — Ты напомнила мне о его брате. Неужели мне суждено нести смерть в эту семью?
— Ты все еще хочешь, чтобы он упивался местью?
Форкосиган уткнулся лбом в ее плечо. — Даже этого — нет. Ты опустошаешь нас, милый капитан. Но, о-ох… — Он потянулся к ней, точно желая накрыть ладонью живот, но отвел руку, осознав, что вокруг кольцом стоят молчаливые зрители. И выпрямился.
— Утром доставь мне полный доклад, Иллиан, — распорядился он. — В госпиталь.
Форкосиган взял Корделию за локоть, и они пошли вслед за доктором. Она так и не поняла, поддерживал он ее или опирался сам.

* * *

В Имперском госпитале Корделию окружила целая толпа помощников, увлекая за собой, точно речная стремнина. Доктора, сиделки, санитары, охранники. У двери их с Эйрелом разделили, поэтому в толпе она чувствовала себя беспокойно и одиноко. Она почти все время молчала, ограничившись несколькими вежливыми фразами, бессодержательными и машинальными. Шок, увы не принес ни затмения рассудка, ни оцепенения, ни безумия, отрицающего реальность. Вместо этого она чувствовала только усталость.
Ребенок шевелился внутри, поворачивался, толкался; этот тератоген, очевидно, — яд замедленного действия. Похоже, им подарили еще немножко времени вместе, и Корделия ласкала дитя сквозь свою кожу, медленно массируя пальцами живот. «Добро пожаловать на Барраяр, сынок, в обиталище каннибалов: этот мир не выжидает положенных восемнадцати или двадцати лет, чтобы тебя пожрать». Алчная планета.
Ее положили на кровать в роскошной отдельной палате в ВИП-крыле, которое поспешно очистили только для них двоих. Корделия испытала облегчение, узнав, что Форкосигану отвели палату через холл напротив ее собственной. Уже переодевшись в зеленую казенную пижаму военного образца, он заглянул посмотреть, как она кутается в оделяло. Корделия выдавила из себя слабую улыбку, но сесть даже не пыталась. Сила тяжести неумолимо тащила ее к самому ядру планеты. На месте ее удерживала лишь материальная плотность кровати, здания и земной коры, но никак не ее воля. За Форкосиганом шел встревоженный санитар, приговаривающий: — Не забывайте, сэр, вам нельзя столько разговаривать, пока врач не провел вам промывание горла…
Небо за окном посерело — скоро рассвет. Форкосиган присел на край кровати и, взяв ее руку в свои, принялся растирать. — Ты замерзла, милый капитан, — хрипло шепнул он. Она кивнула. Грудь ее болела, гордо было содрано, носовые пазухи жгло как огнем.
— Не стоило мне поддаваться на их уговоры и браться за эту должность, — сказал он. — Как мне жаль…
— Я тебя тоже уговаривала. Ты пытался предупредить меня. Ты не виноват. Для тебя это казалось правильным. И есть правильно.
Он покачал головой. — Не разговаривай. На голосовых связках останутся шрамы.
Она ответила безрадостным смешком и прижала палец к его губам, когда он попытался заговорить снова. Он послушно кивнул, и какое-то время они просто смотрели друг на друга. Форкосиган мягко отвел с ее лица спутанную прядь, а она поймала его широкую ладонь и прижала к своей щеке. Так они сидели, пока его не обнаружила в палате Корделии толпа докторов и медтехников и не увела на процедуры. — Скоро мы и к вам придем, миледи, — угрожающе пообещал главный в этой толпе.
Они вернулись вскоре и заставили ее полоскать горло какой-то розовой гадостью и дышать в трубку аппарата, потом убрались снова, громко переговариваясь на ходу. Медсестра принесла Корделии завтрак, к которому та не притронулась.
Наконец в палату явилась врачебная комиссия: трое с мрачными лицами. Тот, что приезжал сегодня ночью из дворца, теперь был аккуратно причесан и одет в штатское. Рядом с ним шел личный врач Корделии, а сопровождал их мужчина помоложе, темнобровый, в военной форме и с капитанскими кубиками на воротнике. Корделия поглядела на три физиономии и подумала про Цербера.
Личный врач Корделии представил незнакомца: — Капитан Вааген, из исследовательской лаборатории Имперского госпиталя. Он — наш местный эксперт по боевым ОВ.
— Изобретаете или дезактивируете их последствия, капитан? — уточнила Корделия.
— И то и другое, миледи. — Капитан держался в некоем агрессивном варианте стойки «вольно».
Хотя на губах личного врача Корделии была улыбка, но выглядел он как человек, вытянувший короткую соломинку. — Милорд Регент попросил меня сообщить вам график лечения и все такое прочее. Полагаю, — он откашлялся, — было бы желательно запланировать аборт на ближайшее время. Вы уже на крайне позднем для этой операции сроке беременности, поэтому для вашего же выздоровления необходимо освободить вас от физиологической нагрузки как можно скорее.
— И ничего нельзя сделать? — безнадежно спросила Корделия, уже зная ответ по их лицам.
— Боюсь, нет, — печально ответил личный врач. Дворцовый согласно кивнул.
— Я провел поиск по литературе, — неожиданно произнес капитан, глядя в окно, — там упомянуты эксперименты с кальцием… Конечно, результаты были не особенно обнадеживающими…
— Я полагал, мы договорились не поднимать больше этот вопрос, — свирепо воззрился на него дворцовый медик.
— Вааген, это жестоко, — добавил терапевт Корделии. — Вы рождаете у миледи ложные надежды. Вы не можете превратить жену Регента в одного из своих несчастных подопытных кроликов, на которых вы перебираете варианты вслепую. У вас есть дозволение Регента на аутопсию плода — ограничьтесь этим.
Вселенная Корделии снова перевернулась, на сей раз — в правильное положение. Вот человек, у которого есть Идея. Она знала этот тип людей: наполовину правы, наполовину заносчивы, наполовину добиваются успеха, мечутся от одной одержимости к другой — точно пчела, перелетающая с цветка на цветок: нектара соберет мало, зато оплодотворит. Она как человек для него ничто — лишь сырой материал для монографии. Ее риск его не смущает; для него она не человек, а лишь редкостное заболевание. Она медленно расплылась — или оскалилась? — в улыбке: вот ее союзник в стане врага.
— Рада познакомиться, доктор Вааген. Хотите написать уникальную научную статью?
Дворцовый доктор рассмеялся. — Вааген, она знает, куда бить.
Он улыбнулся в ответ, изумленный, что его моментально раскусили: — Вы же понимаете, я не могу гарантировать результатов…
— Результатов?! — возопил личный врач Корделии. — Бог мой, вы бы лучше сказали ей, что вы имеете в виду под результатами. Или показали бы снимки… хотя нет, лучше не надо. — Миледи, — обратился он к ней, — лечение, о котором он говорит, в последний раз пробовали применить двадцать лет назад. Оно наносило непоправимый вред матерям. А что до результатов… самый лучший, на какой можно надеяться, — это скрюченный калека. А может и хуже. Неописуемо хуже.
— «Медуза» — вполне подходящее определение, — сказал Вааген.
— Вы бесчеловечны, Вааген! — рявкнул терапевт Корделии, покосившись на нее, чтобы проверить, какой урон нанесли его пациентке эти слова.
— Жизнеспособная медуза? — напряженно спросила Корделия.
— Хм. Быть может, — ответил тот под сверлящими его гневом взглядами коллег. — Но сложности в том, что происходит с матерями при проведении лечения in vivo.
— Так почему бы вам не провести его in vitro? — задала очевидный вопрос Корделия.
Вааген триумфально взглянул на терапевта. — Будь такое возможно, это определенно открыло бы дорогу множеству новых экспериментов, — пробормотал он, глядя в потолок.
— In vitro? — озадаченно переспросил терапевт. — То есть как?
— Что значит «как»? — возмутилась Корделия. — Где-то у вас в чуланах стоят семнадцать маточных репликаторов эскобарского производства, привезенных с войны. — Она обернулась к Ваагену и взволнованно добавила: — Вы случайно не знакомы с доктором Генри?
Вааген кивнул. — Мы работали вместе.
— Значит, вы и про репликаторы все знаете!
— Ну… не совсем все. Но, э-э, на самом деле, он мне говорил, что они есть. Но вы понимаете, я же не акушер.
— Определенно не акушер, — вмешался терапевт. — Миледи, он даже не врач. А только биохимик.
— Но вы-то акушер, — парировала она. — Вот нам и команда в сборе. Доктор Генри и, э-э, капитан Вааген займутся самим Петром Майлзом, а вы — его пересадкой.
Врач поджал губы, и в глазах его появилось очень странное выражение. Корделия не сразу узнала страх. — Я не могу сделать пересадку, миледи, — признался врач. — Я не умею. Никто на Барраяре никогда этого не делал.
— То есть вы операцию не рекомендуете?
— Решительно нет. Возможность необратимых повреждений… в конце концов, вы можете сделать еще одну попытку через несколько месяцев, если рубцевание мягких тканей не распространилось на яички… гм, да. Можете попробовать еще раз. Я ваш врач, и вот вам мое обоснованное мнение.
— Да, если за это время Эйрела не прикончит кто-нибудь другой. Я должна помнить, что это Барраяр: здесь настолько любят смерть, что хоронят людей еще живыми. Так вы не желаете делать эту операцию?
Врач с достоинством выпрямился. — Нет миледи. И это окончательное решение.
— Прекрасно. — Она наставила на терапевта палец. — Вы выбываете. — Потом перевела его на Ваагена. — А вы — в игре. Теперь вы — ответственный. Доверяю вам найти для меня хирурга — хоть студента-медика, хоть коновала, кого угодно, кто согласится попытаться. А потом проводите ваши эксперименты, сколько душа пожелает.
У Ваагена вид был торжествующий, хоть и не слишком; терапевт выглядел разъяренным. — Сперва посмотрим, что скажет милорд Регент, пока вы окончательно не увлекли его супругу по дорожке своего преступно ложного оптимизма, — выпалил он.
Торжествующий вид капитана подувял.
— Хотите идти к нему прямо сейчас? — спросила Корделия.
— Извините, миледи, — ответил дворцовый врач, — но я считаю, этот вопрос надо решить немедля. Вы не знаете репутации капитана Ваагена. Извини за прямоту, Вааген, у тебя вечно наполеоновские планы, но на сей раз ты зашел слишком далеко.
— Как, капитан Вааген, хотите получить в свое распоряжение исследовательское крыло? — повысила ставки Корделия.
Тот пожал плечами, скорее смущенный, чем рассерженный, так что Корделия поняла: дворцовый врач как минимум наполовину прав. Она охватила Ваагена взглядом, желая завладеть им целиком — телом, разумом, душой, но в особенности — разумом, — и прикидывая, как бы раздразнить его воображение в своих собственных целях.
— Если все пойдет удачно, получите целый институт. Скажите ему, — она мотнула головой в сторону двери, туда, где была комната Эйрела, — я обещала.
Они ушли: один рассерженный, другой смущенный, третий — обнадеженный. Корделия откинулась на подушки и принялась беззвучно насвистывать какой-то мотивчик, а пальцы ее продолжали медленно массировать живот. Сила тяжести исчезла.

Глава 9

К полудню Корделия, наконец, заснула, а проснувшись, совсем потеряла ощущение времени. Она щурилась, глядя на дневной свет, льющийся из окна палаты. Серый дождь кончился. Она потрогала живот, горюя и одновременно обнадеживая себя, повернулась на бок и увидела, что рядом с ее кроватью сидит граф Петр.
Он был одет так, как ходил лишь за городом: старые мундирные брюки, простая рубашка и куртка, которую он надевал лишь в Форкосиган-Сюрло. Должно быть, он приехал в госпиталь прямо из поместья. На тонких губах графа играла встревоженная улыбка. Взгляд у него был усталый и обеспокоенный.
— Милая девочка, не надо ради меня просыпаться.
— Все нормально. — Корделия поморгала, прогоняя пелену перед глазами. Она ощущала себя более древней, чем этот старик. — Есть что-нибудь попить?
Он торопливо налил ей холодной воды из-под крана рядом с кроватью и смотрел, как она глотает. — Еще?
— Нет, спасибо. Вы уже видели Эйрела?
Они успокаивающе похлопал ее по руке. — Я с ним уже говорил. Сейчас он отдыхает. Мне так жаль, Корделия…
— Может, все не так плохо, как мы сначала боялись. Еще есть шанс. Надежда. Эйрел говорил вам про маточный репликатор?
— Что-то говорил. Но плод уже точно пострадал. И непоправимо.
— Пострадал, да. А насколько непоправимо, никто не знает. Даже капитан Вааген.
— Да, я уже видел этого Ваагена. — Петр нахмурился. — Пробивной малый. Из этих, Новых Людей.
— Барраяру такие нужны. Мужчины и женщины. И поколение, обученное технологиям.
— О, да. Мы сражались и отдавали все силы, чтобы такие, как он, появились на свет. Они нам очень нужны, И кое-кто из них это прекрасно понимает. — Осознанная ирония чуть смягчила жесткие линии его рта. — Так вот, про операцию, которую ты предлагаешь: этот перенос плаценты… звучит опасно.
— На Колонии Бета это стандартная процедура, — пожала плечами Корделия. «Конечно, мы не на Бете».
— Но, говоря откровенно, ты же понимаешь… Без операции вы можете сделать еще одну попытку зачать ребенка гораздо скорей. В конечном счете, так ты потеряешь меньше времени.
— Время… не его я боюсь потерять. — Бессмысленное понятие: терять время. Она и так теряла 27.6 часов каждые барраярские сутки. — И в любом случае, больше я не стану рисковать естественной репродукцией. Я хорошо учусь на ошибках.
На его лице промелькнула тревога. — Когда будешь чувствовать себя лучше, то передумаешь. А что важно прямо сейчас… я говорил с капитаном Ваагеном. Он не сомневается, насколько сильно пострадал эмбрион.
— Ну да. Непонятно только, насколько этот вред можно исправить.
— Милая моя. — В обеспокоенной улыбке прибавилось напряженности. — Понимаешь… Если бы ты носила дочь — или даже второго сына, — мы бы могли позволить себе потворствовать твоим понятным, похвальным даже, материнским чувствам. Но это создание, если выживет, в один прекрасный день должно будет стать графом Форкосиганом. Мы не можем позволить, чтобы граф Форкосиган был калекой. — Он удовлетворенно откинулся на спинку стула, точно привел неоспоримый довод.
Корделия наморщила лоб. — Мы — это кто?
— Дом Форкосиганов. Мы — один из старейших великих Домов Барраяра. Никогда, наверное, он не был самым богатым, лишь изредка — самым сильным, но чего нам недоставало в богатстве, мы восполняли честью. Девять поколений форов-воинов. Было бы ужасно, если девять поколений пришли бы к такому финалу, ты не находишь?
— Дом Форкосиганов в этот момент состоит всего из двух человек: вас и Эйрела, — заметила Корделия, одновременно обеспокоенная и изумленная. — Ужасный конец вашу семью не удивит: это случалось на всем протяжении вашей истории. Форкосиганы гибли от взрывов, пуль, голода, болезней, сумасшествия; их топили, жгли живьем, рубили им головы. Только в своей постели не умирал никто. Я думала, ужасы — это ваш удел.
Граф вымученно улыбнулся. — Но мутантами мы не были никогда.
— Наверное, вам стоит поговорить с Ваагеном еще раз. Повреждение плода, которое он вам описал, — тератогенное, но не генетическое, если я его верно поняла.
— Но люди будут думать, что он — мутант.
— А вам не все равно, какого черта думают невежественные простолюдины?
— Другие форы, дорогая моя.
— Форы или простолюдины, но невежественны они одинаково, уверяю вас.
Руки у графа дернулись. Он открыл было рот, закрыл, нахмурился и уже резко произнес: — И все же никогда граф Форкосиган не был подопытным кроликом.
— Что ж. Значит, он послужит Барраяру еще до своего рождения. Неплохое начало благородной жизни. — Возможно, из этого ужаса родится что-то хорошее, какое-то благое знание; то, что поможет если не им самим, то другим несчастным родителям. Чем больше Корделия об этом думала, тем больше укреплялась в правильности своего решения, со всех сторон.
Петр отпрянул, дернув головой. — Все вы, бетанцы, кажетесь такими мягкими, но в вас есть ужасающее хладнокровие.
— Рационализм, сэр. В рационализме есть свои плюсы. Вам, барраярцам, стоит его как-нибудь попробовать. — Она прикусила язык. — Но… по-моему, мы забегаем вперед, сэр. Впереди еще много с… — «страхов» — … с-сложностей. Перенос плаценты на таком позднем сроке беременности даже на Бете — непростая вещь. Признаюсь, жаль, что нет времени привезти сюда с другой планеты более опытного хирурга. Но ничего не поделаешь.
— Да… да… может, оно еще умрет, ты права. Не нужно… но я опасаюсь и за тебя саму, девочка. Стоит Разве дело стоит того?
Что стоит? Чего? Откуда ей знать? Легкие у нее горели. Она слабо улыбнулась графу и покачала головой; голова болела, виски и шею точно стиснуло.
— Отец, — раздался от двери хриплый голос. Эйрел, все еще в своей зеленой пижаме, прислонился к косяку двери. К носу его шли трубки от портативного кислородного аппарата. Как давно он там стоит? — Думаю, Корделии нужен отдых.
Она встретилась с мужем глазами, через плечо графа. Благослови тебя Бог, милый мой…
— Да, конечно. — Граф Петр собрался с силами и встал, скрипя суставами. — Прости. Ты, конечно, прав. — Он еще раз крепко пожал руку Корделии своей сухой стариковской ладонью. — Поспи. Когда ты выспишься, то сможешь мыслить яснее.
— Отец!
— А ты почему не в постели? — забеспокоился Петр уже в дверях. — Пойдем, сынок, ляжешь… — Его голос стих дальше по коридору.
Когда граф Петр, наконец, ушел, Эйрел вернулся к ней.
— Отец тебя побеспокоил? — с мрачным видом поинтересовался он. Корделия протянула ему руку, и он присел рядом. Вместо подушки она положила теперь голову ему на колени, прижавшись щекой к твердым мускулам под тонкой тканью пижамы, а Эйрел гладил ее по волосам.
— Не больше обычного, — вздохнула она.
— Я боялся, что он тебя расстроит.
— Я и расстроилась. Просто так устала, что не в силах с воплями бегать взад-вперед по коридору.
— А. Так все-таки расстроил.
— Да. — Она помедлила. — В определенном смысле он сказал важную для меня вещь. Я так долго боялась, ждала несчастья — ниоткуда, откуда угодно. И вот — прошлая ночь, и худшее уже случилось… только ничего еще не кончено. Окажись удар окончательным, я могла бы сдаться. Остановиться. А так мы идем вперед. — Она потерлась щекой о ткань пижамы. — У Иллиана есть какие-нибудь новости? Мне казалось, я чуть раньше слышала его голос в коридоре.
Эйрел продолжал так же размеренно гладить ее по волосам.
— Он закончил предварительный допрос Ивона Форхаласа с фаст-пентой. А сейчас занимается арсеналом со старым оружием, откуда Ивон украл солтоксин. Похоже, тот мог выбрать этот яд не совсем случайно, как он утверждает, но ему незаметно помогли. Майор-интендант, отвечавший за склад, исчез. Самовольно оставил пост. Иллиан не уверен, убрали ли того, чтобы расчистить Ивону дорогу, или он, напротив, помогал Ивону, а теперь в бегах.
— Он мог просто испугаться. Если виновен в халатности.
— Помоги ему бог, если не так. Потому что, если он сознательно содействовал… — Рука, гладившая ее по волосам, невольно сжалась. Сообразив это, Эйрел с приглушенным «Прости…» расслабил пальцы и продолжил ласку. Корделия, ощущавшая себя сейчас раненым зверьком, легла щекою повыше ему на бедро и обняла мужа за колено.
— А что касается отца… если он снова тебя побеспокоит, отсылай его ко мне. Не надо тебе с ним общаться. Я сказал ему, что решать будешь ты.
— Я? — Ее рука не шевельнулась. — Не мы вместе?
Он помолчал. — Что бы ты ни решила, я тебя поддержу.
— Но чего хочешь ты сам? Ты о чем-то умалчиваешь?
— Я не могу не понять его страхов. Но… есть вещи, которые я с ним не обсуждал и не собираюсь. Следующий ребенок у нас не получится так легко, как первый.
«Легко? Ты называешь это легким?»
Он продолжил: — Одним из малоизвестных побочных эффектов солтоксина является микрорубцевание яичек. При этом число сперматозоидов безвозвратно падает. Об этом меня предупредил терапевт, когда вел обследование.
— Чушь, — возразила Корделия. — Все, что нужно: две соматические клетки и репликатор. Твой мизинец и мой большой палец ноги, если их сумеют соскрести со стен после следующей бомбы, могут плодить маленьких Форкосиганчиков еще лет сто. И столько, сколько наши потомки захотят.
— Но не естественным образом. Значит, не на Барраяре.
— Или изменив Барраяр. Черт. — Рука Эйрела дрогнула, такая горечь прозвучала в голосе Корделии. — Если бы я только настояла на том, чтобы сразу воспользоваться репликатором, ребенку не грозила бы никакая опасность. Я же знала, что это безопаснее, что они здесь есть… — Ее голос пресекся.
— Ш-ш. Если бы я только… не соглашался на эту работу. Оставил бы тебя в Форкосиган-Сюрло. Простил бы этого идиота-убийцу Карла, ради бога. Если бы мы только спали в разных комнатах…
— Нет! — она крепко стиснула его колено. — Я отказываюсь ближайшие пятнадцать лет жить в бомбоубежище. Эйрел, эта планета должна измениться. Так — невыносимо.
«Если бы я только никогда не приезжала сюда…»
Если бы. Если. Если.

* * *

Операционная выглядела чистой и светлой, хотя по галактическим стандартам обставлена была бедновато. Корделия, лежащая на парящих носилках, повернула голову набок, чтобы видеть как можно больше. Лампы, мониторы, операционный стол, под ним — резервуар для стока. Техник проверяет что-то у емкости с булькающей светло-желтой жидкостью. Корделия твердо сказала себе: это не точка, откуда нет возврата. А лишь следующий логический шаг.
Капитан Вааген и доктор Генри в стерильном облачении ожидали возле стола. Рядом с ними стоял переносной маточный репликатор — полуметровой высоты емкость из металла и пластика, с панелями управления и лючками для доступа внутрь. Лампочки на ее боках сияли желтым и зеленым. Очищенный, простерилизованный, с заряженными заново питательными баками и кислородными баллонами… Корделия глядела на репликатор с огромным облегчением. Примитивное барраярское вынашивание в стиле «назад-к-обезъянам» было всего лишь ошибкой, торжеством эмоций над логикой. Ей так хотелось угодить этому месту, прижиться здесь, постараться стать барраяркой… «Теперь за это расплачивается мой ребенок. Нет. Больше никогда».
Хирург, доктор Риттер, оказался высоким, темноволосым, смуглым мужчиной; кисти рук у него были длинные и сухощавые. Эти руки Корделии понравились с первой же секунды, как она их увидела. Уверенные такие. Риттер с медтехником переложили ее на операционный стол и убрали парящие носилки. Доктор Риттер успокаивающе улыбнулся: «Все хорошо».
«Еще бы не хорошо, мы же еще не начали!» раздраженно подумала Корделия. Доктор Риттер ощутимо нервничал, хотя это напряжение каким-то образом доходило лишь до локтей, не затрагивая кисти. Хирург был другом Ваагена, именно капитан втянул его в это дело — уже после того, как вместе с Корделией провел целый день над списком более опытных специалистов, которые один за другим отказывались даже браться за этот случай.
Вааген тогда объяснил Корделии: — Знаете, что такое четверо верзил с дубинками в темном переулке?
— Что?
— Форский вариант иска о профессиональной небрежности. — Вааген хихикнул. Он был склонен к совершенно черному и язвительному юмору. За это качество Корделия была готова его расцеловать. Он был единственным, кто позволял себе в последние три дня шутить в ее присутствии, и, возможно, самым рационально мыслящим и честным человеком из всех, кого она встречала после своего бегства с Беты. Корделия была рада, что сейчас он рядом.
Ее перекатили на бок, и кто-то коснулся ее позвоночника медпарализатором. Покалывание, и замерзшим ступням вдруг неожиданно стало тепло. А ноги вдруг стали тяжелыми и неподвижными, точно мешки с салом.
— Вы чувствуете? — спросил доктор Риттер.
— Чувствую что?
— Прекрасно. — Он кивнул технику, и вместе они положили ее на спину. Техник обнажил живот Корделии и включил стерилизующее поле. Хирург принялся ее пальпировать, сверяясь с головидео-мониторами на предмет точного положения младенца в чреве.
— Вы уверены, что не хотите спать во время операции? — в последний раз уточнил доктор Риттер.
— Нет, я хочу видеть. Это рождается мой первенец. — «А может, мой единственный ребенок».
Он едва улыбнулся. — Храбрая девочка.
«Какая, к черту, девочка — я старше тебя!» Доктор Риттер, как она догадывалась, предпочел бы проводить операцию без лишних глаз. Ну-ну.
Доктор Риттер сделал паузу, окидывая все взглядом в последний раз, словно мысленно проверял готовность людей и инструментов. Или собирался с духом, догадалась Корделия.
— Давай, Риттер, вперед, приятель, — окликнул его Вааген, нетерпеливо барабаня пальцами. В его голосе странным образом смешивались: на поверхности — саркастическое подначивание, в глубине — теплота искреннего ободрения. — Мои сканеры показывают, что кости уже начали отслаиваться. Если процесс зайдет слишком далеко, мне не на что будет их наращивать. Режь сейчас, а ногти грызть потом будешь…
— Сам грызи свои ногти, Вааген, — любезно отозвался хирург. — Только скажи мне под руку еще что-нибудь, и я попрошу медтеха тебе в глотку расширитель поставить.
Давние друзья, прикинула Корделия. Хирург поднял руки, глубоко вздохнул, взялся за виброскальпель и одним абсолютно рассчитанным, аккуратным разрезом вскрыл брюшную полость. Медтехник тут же плавно повторил его движение хирургическим тяговым лучом, пережимая сосуды; крови пролилось не больше, чем если бы кошка оцарапала. Корделия ощущала надавливание, но не боль. Следующие разрезы вскрыли стенку матки.
Перенос плаценты был гораздо более сложной процедурой, чем простое кесарево сечение. Нежную плаценту химической и гормональной стимуляцией побуждают отсоединиться от богатой кровеносными сосудами матки, не повредив слишком много крошечных ресничек, а затем, отделенную от стенки матки, заливают проточным, обогащенным кислородом питательным раствором. Между плацентой и стенкой помещают губчатую прокладку репликатора, и реснички плаценты частично внедряются в эту новую основу, и лишь затем вся эта конструкция извлекается из живого материнского тела и помещается в репликатор. И чем больше срок беременности, тем сложнее перенос.
Тяж пуповины между плацентой и младенцем во время операции находится под контролем, и туда при необходимости делаются инъекции кислорода. На Колонии Бета за это отвечал бы хитрый приборчик, здесь же рядом с операционным столом маячил техник с пневмошприцем.
Медтехник начал заливать в матку прозрачный ярко-желтый раствор. Жидкость переполняла матку и, чуть окрашенная розовым, сбегала по бокам Корделии в сток под столом. Хирург работал фактически под водой. Да уж, перенос плаценты — отнюдь не чистая операция.
— Прокладку, — потребовал хирург негромко, и Вааген с Генри, подкатив маточный репликатор к Корделии, извлекли из него губчатую основу с питательными тяжами. Хирург немедля подхватил ее микротяговым лучом и начал прилаживать. Рук его Корделия не видела, как ни скашивала глаза через свой округлившийся — ах, как мало округлившийся! — живот. Она задрожала. Лоб Риттера покрылся потом.
— Доктор…! — техник показал что-то на мониторе.
Риттер поднял глаза, отозвался неопределенным хмыканьем и продолжал свою тонкую работу. Что-то говорил техник, о чем-то тихо переговаривались Вааген, Генри, профессионально, обнадеживающе… холодно-то как…
Поток, стекающий по белой коже, вдруг превратился из розоватого в ярко-алый, брызжущий, хлещущий быстрей, чем поступала в матку питательная жидкость.
— Зажать! — прошипел хирург.
Корделия успела бросить только взгляд на крошечные ручки, ножки, влажную темноволосую головку под пленкой; ребенок, размером не больше выловленного из ведра котенка, выгибался в затянутых в перчатки руках хирурга. — Вааген! Если не передумал, так бери его сейчас! — рявкнул Риттер. Руки Ваагена в перчатках погрузились в ее живот, и темные вихри закружили Корделию, голову охватила боль, взорвавшись искрами перед глазами. Темнота наплывала. Последним, что она услышала, было отчаянно шипящее ругательство хирурга: «О ч-черт…»

* * *

В ее снах туманом клубилась боль. Но хуже всего было удушье. Она задыхалась и плакала от недостатка воздуха. Горло ее было чем-то забито, и она царапала его ногтями, пока ей не связали руки. В бреду ей виделись форатьеровские пытки, умноженные в диких подробностях и растянутые по времени — они длились часами. Обезумевший Ботари вдавливал ей в грудь колено, так что дышать вообще было нечем.
Когда она наконец очнулась в ясном сознании, то словно вырвалась из ада подземной темницы на свет божий. Облегчение оказалось так глубоко, что она снова заплакала, заскулила вслух, роняя слезы. Она могла дышать, хоть это было и мучительно; все тело было словно избито и болело, шевельнуться было невозможно. Но дышать она могла. Это главное.
— Ш-ш! — Широкий теплый палец коснулся ее век, стирая влагу. — Все хорошо.
— Д-да? — Она моргнула и сощурилась. Стояла ночь. Вокруг ламп колебались теплые пятна света. Над нею склонился Эйрел. — Щасс ночь? Чт' случилсь?
— Т-с. Ты была очень, очень больна. Сильнейшая кровопотеря во время переноса плаценты. У тебя сердце дважды останавливалось. — Он облизнул пересохшие губы и продолжил. — Травма, плюс к отравлению, привела ко вспышке солтоксиновой пневмонии. Вчера тебе было очень плохо, но худшее уже позади, и аппарат искусственного дыхания больше не нужен.
— Ск… сколько?
— Три дня.
— А-а. Малыш, Эйрел. Получилось? П-подробно.
— Все прошло хорошо. Вааген доложил, что перенос был успешным. Они потеряли примерно тридцать процентов живой плаценты, но Генри скомпенсировал это обогащенным потоком кислорода. Так что, похоже, все хорошо — в пределах ожидаемого. Короче — ребенок жив. Вааген начал свои эксперименты по кальциевой терапии и обещает нам вскоре доложить о начальном состоянии. — Эйрел погладил ее по лбу. — Вааген получил карт-бланш на любое оборудование, материалы и специалистов, которых он запросит, включая консультантов со стороны. Ему, помимо Генри, придан опытный штатский педиатр. А про наши боевые отравляющие вещества Вааген знает больше всех в мире, на Барраяре или вне его. Больше мы ничего не можем сейчас сделать. Так что отдыхай, милая моя.
— Ребенок… где?
— Если захочешь, то сможешь увидеть прямо отсюда. — Он помог ей приподнять ей голову и показал за окно. — Видишь вот то следующее здание, с красными огнями на крыше? Это исследовательский комплекс биохимиков. Лаборатория Ваагена и Генри там, на третьем этаже.
— А, знаю. Мы оттуда забирали Елену.
— Верно. — Его лицо смягчилось. — Как хорошо, что ты снова со мной, милый капитан. Когда я смотрел на тебя, такую больную… я не чувствовал себя настолько беспомощным и ненужным с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать.
В тот год, когда отряд убийц Юрия Безумного уничтожил его мать и брата. — Ш-ш, — успокоила на этот раз она его. — Нет-нет… теперь все хорошо.

* * *

Трубки, подведенные к ее телу, убрали на следующее утро, оставили только кислородную. Потекли дни тихой обыденности. Корделии лежать и выздоравливать никто не мешал, не то что Эйрелу. К нему приходили толпы, начиная с министра Форталы, в любое время дня и ночи. Форкосиган приказал поставить в своей палате комм-пульт с защищенной линией связи, как ни возражали медики. В этом импровизированном кабинете Куделка просиживал вместе с ним по восемь часов в день.
Ку выглядел притихшим, подавленным происшедшим несчастьем, как и все вокруг. Хотя он был не столь мрачен, как те, кто имел отношение к оплошавшей в ту ночь Безопасности. Даже Иллиан тушевался при виде Корделии.
Пару раз в день Эйрел осторожно водил ее прогуляться по коридору. Виброскальпель рассек живот чище, чем мог бы сделать, скажем, обычный сабельный удар, но не менее глубоко. Заживающий шрам болел, но меньше, чем легкие. Или душа. Живот сейчас был не столько плоским, сколько дряблым, но определенно пустым. Она была одинока, в ней больше никого не было, она снова осталась сама по себе после пяти месяцев странного двойного существования.
В один из дней пришел доктор Генри с парящим креслом и повез Корделию на короткую экскурсию в лабораторию, взглянуть на стоящий в безопасности репликатор. Она поглядела на экранах сканера, как шевелится ее дитя, изучила сделанные группой заключения и технические показания. Результаты обследования нервной системы, состояния кожи и зрения их маленького пациента были обнадеживающими, хотя насчет слуха, из-за крошечных косточек внутреннего уха, Генри сомневался. Генри с Ваагеном были опытными и знающими учеными, почти бетанцами по своему профессиональному кругозору, и Корделия, благословив их мысленно и поблагодарив вслух, вернулась к себе. Она почувствовала себя несравненно лучше.
Но когда на следующий день в ее палату ворвался капитан Вааген, сердце Корделии упало. Лицо капитана было мрачным, как грозовая туча, губы сурово и плотно сжаты.
— Что-то не так, капитан? — торопливо спросила Корделия. — Вторая кальциевая серия — неужели не получилось?
— Пока рано говорить. Нет, младенец без изменений. Проблемы в вашей родне.
— Прошу прощения?
— Сегодня утром нас навестил генерал граф Форкосиган.
— О! Пришел посмотреть на малыша? Отлично. Эта новая технология жизнеобеспечения была ему не по сердцу. Может, он, наконец, пробился через свои эмоциональные блоки? Технологические новинки для убийства он принимает довольно охотно, как фор и солдат…
— Будь я на вашем месте, я бы не относился к его намерениям с таким оптимизмом, миледи. — Он глубоко вдохнул и принялся излагать сухим, формальным языком. На этот раз это уже был не черный юмор, а черные вести. — Доктор Генри решил то же, что и вы сейчас. Мы провели генерала по всей лаборатории, показали ему оборудование, объяснили принципы лечения. Мы говорили абсолютно откровенно, как с вами, миледи. Возможно, даже чересчур откровенно. Он захотел узнать, каких результатов мы уже добились. Черт, да мы пока сами не знаем. Так мы ему и сказали. Вначале он ходил вокруг да около, намекал… короче, генерал сперва попросил, потом приказал, потом попытался дать доктору Генри взятку, чтобы тот открыл защелку и уничтожил плод. Мутанта, он так назвал. Мы выставили его вон к чертовой матери. Он пригрозил, что вернется.
Корделии удалось сохранить спокойное лицо, но в животе у нее что-то затряслось. — Понимаю.
— Я хочу, чтобы старик держался от моей лаборатории подальше, миледи. Все равно, как вы этого добьетесь. Мне не нужно, чтобы на меня вываливали это дерьмо. Тем более с такой высоты.
— Я сейчас посмотрю… ждите здесь.
Корделия плотнее запахнулась в халат поверх зеленой пижамы, поправила кислородную трубку и осторожно двинулась по коридору. Эйрел, полуофициально одетый в военные брюки и рубашку, сидел в своей палате за столиком у окна. Единственным признаком того, что он еще на излечении от затяжной солтоксиновой пневмонии, была идущая к носу кислородная трубка. Он разговаривал с каким-то человеком; Куделка вел запись. Слава богу, собеседником Эйрела оказался не граф Петр, а всего лишь секретарь министра Форталы.
— Эйрел, ты мне нужен.
— Это не подождет?
— Нет.
Он поднялся со стула с коротким, — Извините, джентльмены, я ненадолго, — и прошел через холл вслед за Корделией. Пропустив его в палату, Корделия плотно закрыла за ними дверь.
— Капитан Вааген, пожалуйста, расскажите Эйрелу то, что только что рассказали мне.
Вааген, с видом чуть более нервозным, повторил свой рассказ. К его чести, ни одной подробности он не смягчил. По мере того, как Эйрел выслушивал, на его плечи точно ложился незримый груз, так они горбились и напрягались.
— Благодарю, капитан. Вы правильно сделали, что доложили. Я позабочусь об этом вопросе немедленно.
— Это все? — Вааген с сомнением покосился на Корделию
Она ответила жестом открытой ладонью. — Вы же слышали, что он сказал.
Вааген пожал плечами, откозырял и удалился.
— Ты не сомневаешься в том, что он рассказал правду? — спросила Корделия.
— Дорогая, мысли моего-отца-графа по этому предмету я выслушиваю вот уже неделю.
— Вы спорили?
— Спорил он. Я просто слушал.
Эйрел вернулся в свою палату и попросил Куделку и секретаря подождать в коридоре. Корделия, присев на кровать, наблюдала, как он отстукивает номер на коммпульте.
— Говорит лорд Форкосиган. Мне нужен разговор одновременно с начальником охраны Имперского военного госпиталя и коммандером Саймоном Иллианом. Соедините меня с ними, пожалуйста.
Потребовалось немного времени, чтобы разыскать обоих. Начальник охраны, судя по смазанному фону изображения, был сейчас в своем кабинете где-то в госпитальном комплексе. Иллиана нашли в лаборатории судмедэкспертизы в штаб-квартире СБ.
— Джентльмены. — Лицо Эйрела не выражало ничего. — Я хочу аннулировать допуск Безопасности. — Оба офицера приготовились делать записи на своих комм-пультах. — Генералу графу Петру Форкосигану запрещается доступ в Корпус Шесть биохимических лабораторий Имперского военного Госпиталя, впредь и до дальнейших распоряжений. Моих личных распоряжений.
Иллиан замялся. — Сэр… Генерал Форкосиган императорским приказом имеет полный допуск. Уже много лет. Чтобы его отменить, мне тоже нужен приказ императора.
— Именно его вы и слышите, Иллиан. — В голосе Форкосигана скрежетнуло нетерпение. — Так приказываю я, Эйрел Форкосиган, Регент Его Императорского Величества Грегора Форбарры. Достаточно официально?
Иллиан тихо присвистнул, но, едва Форкосиган нахмурился, придал своему лицу полнейшую бесстрастность — Так точно, сэр. Принято к исполнению. Что-нибудь еще?
— Это все. И только в одно это здание.
— Сэр, — заговорил начальник охраны госпиталя, — но что если генерал Форкосиган откажется остановиться по нашему приказу?
Корделия живо вообразила себе картину, как какой-нибудь юный охранник будет повержен наземь этой живой легендой…
— Если вашу охрану настолько обескуражит один-единственный старик, они вправе применять силу вплоть до парализаторов, — ответил Эйрел устало. — Благодарю. Можете быть свободны.
Начальник охраны опасливо кивнул и разорвал связь.
Иллиан еще какую-то минуту маячил на экране, явно испытывая сомнения. — Разумная ли это мысль, в его возрасте? Парализатор может плохо сказаться на сердце. И графу точно не понравится, когда ему сообщат, что он куда-либо не вправе пройти. Кстати, почему…? — Эйрел просто смерил его долгим холодным взглядом. Наконец, Иллиан выпалил: «Есть, сэр!», откозырял и закончил разговор.
Эйрел откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя на пустое место над видеопластиной, где только что светились изображения. Потом поднял взгляд на Корделию, и губы его дрогнули в усмешке, выражавшей одновременно иронию и боль. — Он старик, — сказал Форкосиган наконец.
— Этот старик только что пытался убить твоего сына. То, что осталось от твоего сына.
— Я понимаю его взгляды. И его страхи.
— А мои?
— И твои тоже. Вас обоих.
— Когда он будет давить сильней… если попробует сюда вернуться…
— Он — мое прошлое. — Эйрел встретился с ней взглядом. — А ты — будущее. Остаток моей жизни принадлежит будущему. Клянусь в этом своим словом Форкосигана.
Корделия вздохнула и потерла ноющую шею и болящие глаза.
В дверь постучал, а затем тихонько засунул голову Куделка. — Сэр? Секретарь министра спрашивает…
— Минутку, лейтенант, — отмахнулся Форкосиган, жестом выставляя того за дверь.
— Давай-ка сбежим отсюда, — внезапно попросила Корделия.
— Миледи? — озадаченно переспросил Форкосиган.
— Имперский госпиталь, Имперская СБ, и вообще все имперское вызывают у меня тяжелейший случай импероклаустрофобии. Давай уедем на пару дней в Форкосиган-Сюрло. Ты там быстрее поправишься, а твоей преданной свите, — она мотнула головой в сторону коридора, — будет труднее до тебя добраться. Только я и ты, а, парень?
Сработает ли это? Не вернутся ли они к месту своего летнего счастья лишь затем, чтобы обнаружить, что не осталось ничего — все смыли осенние дожди? Она ощущала в душе отчаяние. Ей так хотелось хотела найти их утраченное равновесие, прочную сердцевину, на которую можно опереться.
Эйрел одобрительно приподнял бровь. — Отличная идея, милый капитан. И отца возьмем с собой.
— А надо ли на… ох, да. Понимаю. Конечно.

Глава 10

Корделия медленно проснулась, потянулась и забралась поглубже под огромное, подбитое пухом шелковое одеяло. Другая сторона кровати была пуста и — она потрогала вмятину на подушке — уже остыла. Должно быть, Эйрел удалился из спальни на цыпочках еще рано утром. Корделия блаженствовала: наконец-то она чувствовала, что выспалась, а, проснувшись, не ощутила цепенящей усталости, которая так давно не отпускала ее разум и плоть. Уже третью ночь кряду она спала прекрасно, согретая теплом тела Эйрела, и оба они были счастливы избавиться от так раздражавших кислородных трубок в носу.
Нынче утром их спальня — угловая комната на втором этаже старого здания, перестроенного из бывших казарм, — была прохладной и очень тихой. Широкое окно выходило на ярко-зеленую лужайку; ее дальнюю часть сейчас скрывал туман, окутавший и деревню, и холмы на дальнем берегу. Это сырое утро было таким приятным, правильным, таким чудным контрастом с уютом пухового одеяла. Когда она села, свежий розовый шрам на животе лишь заныл.
В дверь просунула голову Друшнякова. — Миледи? — тихо окликнула она, но тут увидела, что Корделия сидит, спустив босые ноги с краю кровати и крутит ступнями, пытаясь оживить застоявшуюся кровь. — О, отлично, вы уже проснулись.
Дру боком протиснулась в дверь, неся в руках большой и многообещающий поднос с едой. На ней было одно из самых удобных платьев, с широкой трехслойной юбкой, а поверх надет стеганый вышитый жилет. Ее шаги звонко простучали по широким половицам, потом сделались бесшумными, когда она ступила на тканый вручную половик возле постели.
— Я есть хочу, — удивленно заметила Корделия, обоняния которой достиг аромат еды с подноса. — Наверное, в первый раз за три недели. — Три недели с той жуткой ночи в особняке Форкосиганов.
Улыбнувшись, Дру поставила поднос на столик у большого окна. Корделия накинула халат, нашарила тапочки и направилась прямиком к кофейнику. Дру стояла поблизости, готовая подхватить ее, если она пошатнется, но сегодня Корделия не ощущала себя слабой. Она уселась и потянулась за истекающей паром кашей, маслом и кувшинчиком с горячим сиропом, который барраярцы варят из прокипяченного древесного сока. Чудесная еда.
— Ты уже ела, Дру? Хочешь кофе? Сколько сейчас времени?
Телохранительница покачала белокурой головой. — Я сыта, миледи. Около одиннадцати.
Дру была неизменной частью окружающего мира Корделии в последние ее несколько дней Форкосиган-Сюрло. Но лишь сейчас, в первый раз с тех пор, как покинула госпиталь, Корделия взглянула на девушку внимательно. Дру была бдительной и собранной, как обычно, но было в ней какое-то скрытое напряжение, та же неловкость, что и у оплошавших охранников. Наверное, дело было в том, что Корделия выздоравливала, но ей так эгоистично хотелось сейчас, чтобы и люди вокруг нее были счастливыми, а не тянули ее обратно к отчаянию и горю.
— Сегодня мне настолько легче! Вчера я говорила с капитаном Ваагеном по комму. Они считает, что у маленького Петера Майлза появились первые признаки молекулярного известкования. Очень обнадеживающе, если понимать, что и как говорит Вааген. Он не дает ложных надежд, но на то малое, о чем он говорит, можно положиться.
Дру подняла взгляд; на ее печальном лице застыла точно приклеенная вежливая улыбка. Девушка покачала головой: — Маточные репликаторы — для меня это так странно. Так чуждо…
— Не страннее того, что навязала нам эволюция, будь этот способ сколь угодно проверен на опыте, — усмехнулась в ответ Корделия. — Благодарение богу за технологию и продуманное устройство. Теперь-то я знаю, о чем говорю.
— А как вы поняли, что беременны? У вас не пришли месячные?
— А, менструальный цикл? Вообще-то, не так. — Она вернулась мыслями к прошедшему лету. Та самая комната и даже смятая кровать. Скоро они с Эйрелом смогут возобновить близость, хотя с отсутствием такой цели, как продолжение рода, пикантность несколько пропадает. — Летом мы думали, что прочно обоснуемся здесь. Эйрел был в отставке, я тоже… ничто нам не мешало. Я вот-вот должна была выйти из возраста, пригодного для органического деторождения, а на Барраяре, казалось, других вариантов нет; да и Эйрел хотел поторопиться. Так что через пару недель после того, как мы поженились, я пошла и удалила свой контрацептивный имплантат. Я себя чувствовала ужасно безнравственной, ведь дома, чтобы это сделать, мне сперва требовалось бы купить лицензию.
— Правда?! — Дру слушала, завороженно открыв рот.
— Да, таковы бетанские законы. Сперва надо сдать экзамен на родительскую лицензию. Имплантат у меня стоял с четырнадцати лет. Помнится, менструальный цикл у меня до этого был только один раз. У нас принято останавливать цикл, пока он не потребуется. Так что мне поставили имплантат, разрезали плеву и прокололи уши, а потом мы это отпраздновали…
— Но вы же… не занимались с сексом с четырнадцати лет, правда? — шепотом выговорила Дру.
— Могла бы. Но, видишь ли, для этого требуются двое. Любовник у меня появился гораздо позже. — Корделии было стыдно признаться, насколько позже. В то время она была такой неловкой, совершенно не знала, как себя вести… «И с тех пор мало переменилась», — с сухой усмешкой призналась она себе.
— Я не думала, что все случится так скоро, — продолжила рассказ Корделия. — Полагала, нам предстоит несколько месяцев энергичных и восхитительных экспериментов. Но ребенок у нас получился с первой попытки. Так что на Барраяре менструального цикла у меня так и не было.
— С первой попытки, — эхом отозвалась Дру. Она сжала губы, явно в каком-то внутреннем смятении. — А как вы узнали что… залетели? По тошноте?
— Усталость пришла раньше, чем тошнота. Но вообще-то, я узнала по синим пятнышкам… — Она осеклась, вгляделась в смятенное лицо девушки. — Дру, это теоретический вопрос или у тебя здесь личный интерес?
Дру чуть не плакала. — Личный, — выдавила она.
— Вот как. — Корделия откинулась в кресле. — А… хочешь об этом со мною поговорить?
— Нет… Не знаю…
— Полагаю, это означает 'да', - вздохнула Корделия. О, да. Все равно, что играть роль заботливой мамочки-капитана для шестидесяти бетанских ученых в астроэкспедиции; хотя как раз вопросы насчет беременности они выясняли друг у друга, а не вываливали ей на колени. Но если принять во внимание, что за Большие Глупости подкидывало ей время от времени ее сообщество избранных интеллектуалов, то дикие барраярские варианты должны быть просто… — Ты знаешь, я рада буду тебе помочь всем, чем смогу.
— Это было в ночь солтоксинового нападения, — плача, объяснила Дру. — Мне не спалось. Я пошла на кухню чего-нибудь поесть. А по пути вниз заметила свет в библиотеке. Там был лейтенант Куделка, он тоже никак не мог заснуть.
«Ку, да? О, хорошо, очень хорошо. В конце концов, все может обернуться к лучшему». Корделия подбодрила Дру искренней улыбкой. — Да?
— Мы…я… он меня поцеловал.
— Надеюсь, ты ответила на поцелуй?
— Вы говорите так, словно одобряете.
— Конечно, одобряю. Я люблю вас обоих, и тебя, и Ку. Если бы вы только разобрались с тараканами в своей голове… Но продолжай, это же не все? — Если только Дру не невежественна в этих вопросах больше, чем Корделия способна вообразить.
— Мы… мы… мы…
— Переспали? — с надеждой предположила Корделия.
— Да, миледи. — Уже совсем пунцовая Дру судорожно сглотнула. — Ку казался таким счастливым… несколько минут. И я была так за него рада, так взволнованна, и было вовсе не важно, что это больно.
Ах, да: варварский барраярский обычай знакомить женщин с сексом через боль дефлорации без анестезии. Хотя если учесть, какую боль требует вынести их репродуктивный метод потом, так это честное предупреждение. Но Ку, насколько она его видела за эти дни, не выглядел счастливым новоиспеченным любовником. Что же эти двое делают друг с другом? — Продолжай.
— Мне показалось, через стеклянную дверь я заметила движение в саду за домом. А потом начался переполох наверху… ох, миледи, как я виновата! Если бы я вас охраняла, а не занималась этим…
— Ша, девочка! Ты была не на дежурстве. Если бы ты не занималась, как ты говоришь, «этим», то бы спала в своей кровати. Солтоксиновое нападение — не ваша вина, не твоя и не Ку. И вообще, не будь вы в тот момент внизу, более или менее одетыми, то несостоявшийся убийца мог бы уйти. — «И мы бы не ждали сейчас очередной казни через отсечение головы, или что там с ним сделают. Боже, помоги нам». Корделия испытывала противоречивое желание, чтобы прошлое изменились, и Ку и Дру были тогда заняты друг другом, а не смотрели в это чертово окно. Но сейчас Дру не до того — у нее иные заботы, нежели мысли о смертельных последствиях ее поступка.
— Но если только…
— Последние недели я то и дело слышу «если только». Честное слово, пора сменить пластинку — например, на «живем дальше». — Наконец-то мозги Корделии заработали в нужном темпе. Дру — барраярка, следовательно, контрацептивного имплантата у нее нет. И не похоже, чтобы этот идиот Ку принял иные меры предосторожности. Значит, все три недели девочка спрашивала себя… — Хочешь попробовать мои синие пятнышки? У меня еще несколько штук осталось.
— Синие пятнышки?
— Ну да, я же начала тебе рассказывать. Это диагностические полоски, у меня их целая упаковка. Я купила ее в Форбарр-Султане прошлым летом в магазине импортных товаров. Писаешь на полоску, и если появляются синие пятнышки — ты беременна. Но прошлым летом я использовала всего три штуки. — Корделия подошла к комоду и принялась рыться в старых припасах. — Вот, — протянула она одну полоску Дру. — Облегчись. И облегчи душу.
— А они срабатывают так рано?
— После пяти дней. — Корделия сжала ее руку. — Честное слово. — Обеспокоенно уставившись на полоску бумаги, Дру скрылась в ванной при спальне Корделии и Эйрела. Появилась она через пару минут. Лицо ее было мрачным, плечи поникли.
И что это значит? Корделия взволнованно спросила: — Ну, что?
— Она белая.
— Значит, ты не беременна.
— Наверное, нет.
— Понять не могу, рада ты или огорчена. Поверь, если ты хочешь иметь ребенка, лучше подожди пару лет, пока сюда не проникнет и не распространится нормальная медицинская технология. — «Хотя какое-то время органический метод казался столь захватывающим…»
— Я не хочу… то есть хочу… я не знаю. С той ночи Ку со мной почти не разговаривает. Я не хотела ребенка, для меня это был бы конец, и все же думала, что, может, он… будет этому так же рад, как радовался сексу. Может, он вернется и… Ох, все шло так хорошо, а теперь разладилось! — Дру сжала руки, стиснула зубы, лицо ее было бледным.
«Поплачь, девочка, тогда я снова смогу дышать». Но Друшнякова справилась с собой. — Извините, миледи. Мне не следовало выплескивать всю эту глупость на вас.
«Глупость, да, но обоюдная. Такого рода путаница требует совместных усилий.» — Так что же Ку? Я-то думала, он просто винит себя за солтоксиновое нападение, как и все вокруг. — «Начиная с Эйрела и меня».
— Не знаю, миледи.
— Ты не пробовала пойти на решительные меры, например, поговорить с ним?
— Когда он видит, что я иду, то прячется.
Корделия вздохнула и сосредоточилась на одевании. Сегодня она наденет настоящую одежду, а не больничную пижаму и халат. В глубине гардероба Эйрела нашлись на вешалке бежевые брюки от ее старой астроэкспедиционной формы. Ради любопытства они их примерила. Не просто не тесны, но даже свободны. Она действительно была больна. С каким-то вызовом она решила остаться в этих брюках и выбрала в пару к ним блузу в цветах с длинным рукавом. Очень удобно. Она поглядела в зеркало и улыбнулась своему бледному и тощему отражению.
— А-а, милый капитан. — в дверь спальни заглянул Эйрел. — Ты встала. — Он поглядел на Друшнякову. — Вы обе здесь. Тем лучше. Знаешь, Корделия, а мне нужна твоя помощь. Точно нужна. — Глаза Эйрела светились весьма странным выражением. Юмор, смущение, беспокойство? Эйрел вошел в комнату. На нем была одежда, которую он обычно носил в Форкосиган-Сюрло, вне службы — старые форменные брюки и гражданская рубашка. За ним плелся напряженный, несчастный Куделка в аккуратной черной полевой форме с сияющими на воротнике красными лейтенантскими кубиками. Он опирался на трость. Дру прислонилась к стене, скрестив руки.
— Лейтенант Куделка сказал мне… сказал, что хочет сделать некое признание. И я подозреваю, он надеется на отпущение грехов, — добавил Эйрел.
— Я его не заслуживаю, сэр, — пробормотал Куделка. — Но не могу больше держать это в себе. Я должен признаться. — Он уставился в пол, избегая чьего-либо взгляда. Друшнякова смотрела на него, затаив дыхание.
Эйрел чуть расслабился и присел на край кровати рядом с женой.
— Ну, теперь держись, — прошептал он ей уголком рта. — Даже я такого не ожидал.
— Думаю, я смогу тебя обставить.
— И не в первый раз. — Он заговорил громче. — Давай, лейтенант. Если тянуть, легче не станет.
— Дру… мисс Друшнякова, я пришел с повинной. И извинениями. Нет, это звучит банально, но поверьте, я не думаю, что в происшедшем есть что-то банальное. Вы заслужили не просто извинение, вы можете требовать расплаты. Все, чего пожелаете. Я так раскаиваюсь, что я… что изнасиловал вас.
У Друшняковой на целых три секунды упала челюсть, а потом захлопнулась так резко, что Корделия услышала, как лязгнули зубы. — Что?!
Куделка содрогнулся, но глаз не поднял. — Простите… простите, — пробормотал он.
— Ты. Думаешь. Что ты. Что?! — выдохнула Друшнякова, в ужасе и ярости. — Ты думаешь, что мог… о-о! — Она стояла, напрягшись всем телом, стиснув кулаки и тяжело дыша. — Ку, ты осел! Идиот! Кретин! Ты… ты… — Ей не хватало слов. Ее трясло.
Корделия не могла отвести глаз от этой картины. Хотя Эйрел тоже прикусил губу…
Широкими шагами Дру подошла к Куделке и пинком выбила у него из руки трость. Тот пошатнулся с изумленным возгласом, попытавшись подхватить трость, но не успел, и та покатилась по полу. Дру грамотно припечатала его к стене и парализовала решительным ударом в солнечное сплетение. Ку задохнулся.
— Болван! Ты думал, что мог меня хоть пальцем коснуться без моего согласия? Ох! Какой же ты, какой… — Ее смятение вырвалось гневным воплем, прямо в ухо Ку. Тот содрогнулся.
— Пожалуйста, не ломай моего секретаря, Дру: ремонт стоит дорого, — мягко попросил Эйрел.
— О-ох! — Она вихрем развернулась на месте, выпустив Куделку. Тот пошатнулся и упал на колени. Прижав ладони к лицу, прикусив пальцы, Дру вылетела за дверь, громко захлопнув ее за собой. Лишь тогда она разрыдалась — они услышали удаляющиеся резкие всхлипы. Хлопнула еще одна дверь. Тишина.
— Извини, Ку, — разбил долгую паузу Эйрел, — но не похоже, чтобы суд поверил твоему самооговору.
— Не понимаю. — Ку покачал головой, подполз к твоей трости и с ее помощью, дрожа, поднялся на ноги.
— Я верно поняла, что вы оба говорили о происшедшем между вами в ночь солтоксинового нападения? — спросила Корделия.
— Да, миледи. Я был в библиотеке. Не спалось; думал, я лучше над данными посижу. Зашла она. Мы сидели, разговаривали… Тут я понял, что… ну, оказался состоятелен как мужчина, в первый раз после нейробластера. Я подумал, может, пройдет еще год или вообще никогда… и я запаниковал, просто запаниковал. Я взял ее… прямо там. Не спросив, не сказав ни слова. А потом сверху донесся шум, и мы оба выбежали в сад за домом, и… назавтра она так и не обвинила меня, а я все ждал…
— Но если это не было насилием, почему она так разъярилась? — спросил Эйрел.
— Она и прежде ужасно злилась, — подтвердил Куделка. — Так смотрела на меня все эти три недели…
— Она так смотрела, потому что боялась, Ку, — подсказала Корделия.
— Я так и подумал.
— Боялась, но не тебя, а того, что беременна, — просветила его Корделия.
— Ох… — Куделка осекся.
— В конце концов, выяснилось, что нет, — это сообщение Ку прокомментировал еще одним «ох!». — Но она сейчас очень на тебя зла, и я за это не могу ее винить.
— Но если она не считает, что я… то почему?
— Не понимаешь? — Она нахмурилась, глядя на Эйрела. — И ты тоже?
— Ну-у…
— Потому что ты открыто оскорбил ее, Ку. Не тогда, а прямо сейчас, в этой комнате. И не только тем, что пренебрежительно отнесся к ее боевому искусству и способности постоять за себя. Твои слова впервые открыли ей глаза на один факт: той ночью ты так был сосредоточен на себе самом, что ее толком и не увидел. Скверно, Ку. Очень скверно. Ты ей должен самые глубокие извинения. Она так по-барраярски отдалась тебе целиком, а ты так мало оценил ее поступок, вовсе его не заметил.
Ку внезапно вздернул подбородок. — Она одарила меня из милости?
— Больше похоже на дар богов, — пробормотал Эйрел, задумавшийся о чем-то своем.
— Я не… — Куделка мотнул головой, указывая на дверь. — Говорите, мне нужно за ней бежать?
— Будь я на твоем месте, то пополз бы, — посоветовал Эйрел. — Быстро пополз. Просочился бы в щель под ее дверью, упал пузом кверху и позволил бы себя топтать, пока она не передумает. А потом извинился бы еще раз. Дело еще можно поправить. — Взгляд Эйрела сверкал открытым весельем.
— И как это называется? Полностью сдаться? — с негодованием выпалил Ку.
— Нет. Я называю это победой. — Теперь его тон сделался прохладнее. — Я видел, как война между мужчиной и женщиной не оставляла ничего, кроме выжженной земли. Пожары гордости. Ручаюсь, этот путь не придется тебе по вкусу.
— Вы… Миледи! Вы смеетесь надо мной! Прекратите!
— Тогда прекрати вести себя смешно, — отрезала Корделия. — Вытащи голову из задницы. Хоть шестьдесят секунд подумай о ком-нибудь, кроме себя самого.
— Миледи. Милорд. — Напустивший на себя ледяное достоинство Куделка стиснул зубы. Он поклонился и вышел, хлопнув дверью. Но в коридоре повернул не в ту сторону, куда сбежала Друшнякова, с топотом слетевшая вниз по ступеням.
Когда шаги Куделки затихли вдали, Эйрел беспомощно помотал головой. Он едва сдерживал смех.
Корделия мягко стукнула его по плечу. — А ну хватит! Им-то не смешно. — Их взгляды встретились, она хихикнула, но решительно подавила веселье. — Боже правый, по-моему, ему хотелось оказаться насильником. Странное желание. Уж не переобщался ли он с Ботари?
Нехорошая шутка отрезвила обоих. Эйрел сказал задумчиво: — Полагаю… Ку самоуничижение льстило. Но его раскаяние было искренним.
— Искренним, но слегка самодовольным. Думаю, мы достаточно долго потакали его слабости. Может, пора быть с ним пожестче?
Плечи Эйрела устало поникли. — Он перед нею в долгу, спору нет. Но что мне было, приказывать? Если эта плата не дается добровольно, она ничего не стоит.
Корделия ответила согласным хмыканьем.

* * *

Только к обеду Корделия заметила, что в их маленьком мирке кого-то недостает.
— А где граф? — спросила она Эйрела, когда они увидели, что домоправительница накрыла стол только на двоих. Окно столовой выходило на озеро. День выдался холодным. Ранний туман поднялся с земли лишь затем, чтобы собраться в низкие, гонимые ветром ледяные тучи. Корделия накинула поверх своей цветастой блузы черную куртку от старой полевой формы Эйрела.
— Я думал, он пошел на конский двор. Еще один сеанс выездки, по этой его новой задумке, — удивился Эйрел, с таким же беспокойством оглядывая стол. — Он мне говорил, что собирается.
Домоправительница, наливавшая им суп, подсказала: — Нет, м'лорд. Граф рано утром уехал на лимузине вместе с двумя оруженосцами.
— О-о! Извини, — Эйрел кивнул Корделии и, поднявшись, вышел из столовой в задний холл. Одна из полуподвальных кладовых с тыльной стороны дома, врезанной в склон, была сейчас переделана в центр связи, где стоял комм-пульт с дважды шифрованным каналом и у дверей которого был выставлен постоянный пост СБ. Судя по звуку шагов, Эйрел двинулся именно туда.
Корделия сделала глоток супа, прокатившегося по пищеводу жидким свинцом, отложила ложку и принялась ждать. В тишине дома она могла расслышать голос Эйрела и искаженные электроникой незнакомые голоса отвечавших, слишком приглушенные расстоянием, чтобы можно было разобрать слова. Прошла, казалось, целая вечность — хотя на самом деле и суп не успел остыть, — как вернулся Эйрел, мрачнее тучи.
— Он поехал туда? — спросила Корделия. — В госпиталь?
— Да. Он был там и ушел. Все в порядке. — Тяжелая челюсть Эйрела была напряжена.
— То есть с ребенком все в порядке?
— Да. Ему запретили войти, он какое-то время спорил, потом ушел. И ничего худшего. — Он принялся мрачно прихлебывать суп.
Граф вернулся пару часов спустя. Корделия услышала тихий вой лимузина, проехавшего по подъездной дорожке и вокруг северного крыла дома. Тишина, затем хлопнута открывшаяся и вновь закрывшаяся дверца, и машина поехала дальше в гараж, выстроенный за гребнем холма рядом с конюшнями. Корделия с мужем сидели сейчас в гостиной, в передней части дома. Эйрел пролистывал на ручном считывателе какой-то правительственный доклад, но при звуке закрывающейся кабины поставил устройство на «паузу». Они оба в ожидании вслушались в звук твердых шагов по дорожке вокруг дома и ступеням крыльца. Эйрел плотно стиснул губы в предчувствии неприятного разговора, взгляд у него был мрачным. Корделия сжалась в кресле и собрала всю свою решимость.
Граф Петр ворвался в комнату и застыл посреди. Он был официально одет в свой старинный мундир с генеральскими нашивками, — Вот вы где! — Оруженосец, следовавший за графом по пятам, беспокойно покосился на Эйрела с Корделией и ретировался прежде, чем граф разрешил ему идти. Петр этого даже не заметил.
Сперва он обрушился на сына. — Ты! Посмел опозорить меня прилюдно! Заманить в ловушку.
— Боюсь, вы сами опозорились, сэр. Если бы вы не пошли этим путем, то не попали бы и в западню.
Тесно сжатые челюсти графа напряглись, перемалывая сказанное; морщины на его лице сделались глубже. Гнев и смущение боролись в нем с самоуверенностью. Смущение — удел тех, кто поступил неправильно. Он сомневается, поняла Корделия. Ниточка надежды. «Не потерять бы эту ниточку — только она одна может вывести нас из лабиринта».
Самоуверенность взяла верх. — Я и не должен был заниматься этим, — огрызнулся Петр. — Это дело женщины, охранять генофонд.
— Было делом женщины во времена Изоляции, — ровным голосом поправил Эйрел. — Когда единственной реакцией на мутацию было детоубийство. Теперь у нас есть другие средства.
— Как странно, должно быть, чувствовали себя беременные женщины, не зная, завершится все жизнью или смертью, — проговорила Корделия. Она отпила лишь глоток из этой чаши, и его ей хватило на всю жизнь, но барраярки опустошали ее до дна раз за разом… удивительно не то, что в культуре их потомков царит хаос, а то, что она не безумна вконец.
— Ты подводишь нас всех тем, что не можешь ее контролировать, — заявил Петр. — Как ты намереваешься править планетой, если не можешь навести порядок в собственном доме?
Уголок рта Эйрела чуть дрогнул в улыбке. — О да, контролировать ее трудно. Она сбегала от меня дважды. И то, что она вернулась по доброй воле, до сих пор изумляет меня.
— Вспомни о своем долге. Передо мной как перед графом, если не как перед отцом. Ты присягал мне как сюзерену. А теперь предпочитаешь повиноваться этой инопланетнице, нежели мне?
— Да — Эйрел взглянул ему прямо в глаза. Голос его упал до шепота. — Это должный порядок вещей. — Петр передернулся. Эйрел сухо добавил: — И не пытайтесь перевести разговор с детоубийства на послушание, сэр, это вам не поможет. Вы сами меня учили, как отсекать ложные доводы.
— В прежние времена ты бы не вел себя с подобной наглостью.
— Да, нынче у нас все по-особому. Как графский наследник, я вложил свои руки в ваши, но как Регенту — вы присягали мне. Патовая ситуация. В старые добрые времена такой мертвый узел разрешали бы с помощью маленькой удобной войны. — Он усмехнулся, или оскалился, в ответ. У Корделии ум за разум заходил. «Спешите видеть, только один день. Непреодолимая Сила встречает Несокрушимое Препятствие. Пять марок за билет».
Дверь из коридора приоткрылась, и в нее заглянул нервничающий лейтенант Куделка. — Сэр? Извините, что прерываю. У меня проблемы с комм-пультом. Он снова не в порядке.
— Какие проблемы, лейтенант? — спросил Форкосиган, отвлекаясь с явным усилием. — Помехи?
— Просто не работает.
— Пару часов назад он был в полном порядке. Проверь питание.
— Уже сделано, сэр.
— Вызови техника.
— Без комм-пульта не могу.
— Ах, да. Тогда прикажи начальнику охраны вскрыть пульт — может, поломка окажется очевидной. Затем вызови техника по его открытому комм-каналу.
— Слушаюсь, сэр. — Куделка кинул опасливый взгляд на троих человек, замерших на месте в ожидании его ухода, и ретировался.
Граф разговор не закончил. — Клянусь, я отрекусь от него. От этого существа в госпитале. Полностью лишу его наследства.
— Пустая угроза, сэр. Наследства вы можете лишить только меня. Императорским указом. О котором вам придется подавать смиренное прошение… э-э, мне же. — На губах Эйрела мелькнула жесткая улыбка. — И я вам, разумеется, это разрешение дарую.
На челюсти у Петра заходили желваки. Это не непреодолимая сила и несокрушимое препятствие, это непреодолимая сила — и ускользающее, текучее море; удары графа приходились в воду, бесполезно обращаясь тучей брызг. Мысленное дзюдо. Граф был выведен из себя и молотил по этой воде — отчаянно терпя неудачу. — Подумай о Барраяре! О примере, который ты подаешь.
— О-о, — выдохнул Эйрел, — именно это я и делаю. — Он помолчал. — Мы никогда не командовали боем из тыла, ни вы, ни я. Где пройдет Форкосиган, там и другим путь не покажется непроходимым, и люди последуют за ним. Такой небольшой личный… вклад в переустройство общества.
— Может, для инопланетников это сгодилось бы. Но наше общество не в силах позволить себе такой роскоши. Мы едва держимся такие, какие мы есть, и не можем позволить себе тащить еще мертвый груз миллионов калек!
— Миллионов? — поднял бровь Эйрел. — Теперь вы экстраполируете единицу на бесконечность. Слабый аргумент, сэр, и недостойный вас.
— Разве, — добавила Корделия негромко, — каждый не сам решает, какое бремя ему — или ей — по силам вынести?
Петер переключился на нее. — Да, а кто за это все будет платить, а? Империя. Лаборатория Ваагена получает средства из бюджета на военные разработки. Весь Барраяр платит за то, чтобы продлить жизнь твоему чудовищу.
Туше. — Возможно, это окажется более выгодным вложением, чем вы думаете, — защищалась Корделия.
Петр фыркнул, упрямо склонил голову, его костлявые плечи напряглись. Корделию он больше не замечал, глядя на Эйрела словно сквозь нее. — Ты все-таки решил навязать это мне. Моему дому. Переубедить я тебя не могу, приказать тоже… что ж. Ты так хотел перемен, вот тебе перемены. Я не желаю, чтобы это существо носило мое имя. В этом уж я вправе отказать, если в другом не могу.
Губы Эйрела сжались в ниточку, ноздри раздувались. Но он не шевельнулся в кресле. В его руках светился забытый считыватель; кисти были спокойны и лежали ровно, он контролировал их, не давая пальцам гневно сжаться. — Хорошо, сэр.
— Тогда мы назовем его Майлзом Нейсмитом Форкосиганом, — сказала Корделия с притворным спокойствием, хотя ее подташнивало и внутри все тряслось. — Мой отец не пожалеет ему своего имени.
— Твой отец мертв, — отрезал Петр.
Растаял в облаке плазмы при аварии катера больше десяти лет назад… Иногда Корделии казалось, что когда она закрывает глаза, то еще видит отпечатанный на сетчатке малиновый и зеленый контур той картины. — Не окончательно. Он есть, пока я живу и помню.
Похоже, этот удар пришелся барраярскому графу под дых. Здешние церемонии по отношению к мертвых граничили с настоящим культом предков, точно память давала их душам жизнь. Не пробежало ли сейчас по венам графа холодком напоминание о собственной смертности? Он зашел слишком далеко и понимал это, но повернуть назад уже не мог. — Тебя ничем не проймешь! Ну так получай. — Он остановился перед Эйрелом, широко расставив ноги, и воззрился на сына. — Прочь из моего дома. Из обоих домов. Забирай свою женщину и убирайся. Сегодня же!
Эйрел лишь скользнул взглядом по дому, где прошло его детство. Он аккуратно отложил считыватель и встал. — Что ж, хорошо, сэр.
В голосе графа смешались гнев и страдание. — Ты бросишь свой дом ради… этого?
— Мой дом — это не место, а человек, сэр, — мрачно произнес Эйрел. И неохотно поправился: — Люди.
Под этим «люди» он имеет в виду отца точно так же, как саму Корделию. Она подалась вперед с таким напряжением, что было больно. Старик что, каменный? Даже сейчас Эйрел предлагает ему шанс к примирению, и от этой обходительности сердце щемит.
— Тебе придется вернуть свою ренту и доходы в казну провинции, — отчаянно бросил Петр.
— Как вы пожелаете, сэр, — Эйрел шагнул к двери.
Петр сбавил тон. — И где ты будешь жить?
— Иллиан не раз настаивал на том, чтобы я по соображениям безопасности переехал в императорский дворец. Ивон Форхалас убедил меня в том, что Иллиан был прав.
Корделия поднялась со своего места вместе с мужем, а теперь подошла к окну и уставилась на унылый серо-зелено-бурый пейзаж. На серо-свинцовой поверхности озера гуляли волны с барашками белой пены. Барраярская зима будет такой холодной…
— Что, императорские амбиции наконец-то взыграли? — подхватил Петер. — Честолюбие?
Эйрел в крайнем раздражении скривился. — Напротив, сэр. Если у меня не останется доходов, кроме пенсии в пол-адмиральского жалования, я не смогу позволить себе роскошь оказываться от дармового жилья.
Какое- то движение на фоне легких облаков привлекло взгляд Корделии, она беспокойно прищурилась. — Что-то с этим флайером не так, — пробормотала она практически самой себе. Странно дергающееся из стороны в сторону пятнышко росло на глазах. За машиной тянулся хвост дыма. Она, рыская, летела над озером, прямо на них. — Боже, а что, если он набит бомбами?
— Что?! — хором воскликнули Эйрел и Петр. Они оба бросились к окну, застыв рядом с Корделией: муж справа, свекор слева.
— На нем эмблемы СБ, — сказал Эйрел.
Петр старчески прищурился. — Да?
Корделия мысленно прикинула, как рванет из дома через коридор и черный выход. С другой стороны подъездной дорожки есть канава; если туда залечь плашмя, может… но флаер в конце своей траектории замедлил полет и, вихляясь, дотянул до посадочной площадки на лужайке перед домом. Его с опаской обступили оруженосцы в форкосигановских ливреях и СБшники в зеленой или черной форме. Теперь было наглядно видно, насколько машина повреждена: выжженная плазмой дыра, черные потеки сажи, погнутые ули… просто чудо, что она вообще летела.
— Кто?… — вопросил Эйрел.
Прищур графа сделался острее, когда сквозь стекло помятого колпака тот разглядел пилота. — Боги правые, это же Негри!
— Но кто же с… скорей туда! — бросил Эйрел через плечо, устремившись к двери. Петр и Корделия кинулись вслед за ним: через холл, на улицу и вниз по зеленому склону.
Покоробившийся фонарь машины охранникам пришлось взломать. Негри выпал им на руки. Его положили на траву. Вся левая сторона его тела и нога была чудовищно обожжена, зеленая форма сгорела и расплавилась, обнажая кровоточащие белые волдыри ожогов, растрескавшуюся плоть. Раненого неудержимо трясло.
Маленькая фигурка, пристегнутая ремнями к пассажирскому сиденью, оказалась императором Грегором. Пятилетний мальчик всхлипывал в ужасе, негромко, почти приглушенно, глотая слезы и давя рыдания. Такой самоконтроль у столь юного человечка показался Корделии пугающим. Ему бы следовало сейчас реветь в голос. Ей самой хотелось завопить. На нем была обычная детская одежда — темно-синего цвета мягкая рубашка и штанишки. Одной сандалии не было. Охранник СБ отстегнул ремень безопасности и вынул мальчика из флайера. Тот отпрянул от солдата и уставился на Негри в крайнем ужасе и смятении. «А ты думал, малыш, что взрослые неуязвимы?» с болью подумала Корделия.
Возле них материализовались Ку и Дру, выскочившие с разных сторон дома. Как и охрана, они оцепенели в потрясении. Грегор увидел Друшнякову и, стрелой кинувшись к ней, крепко вцепился в ее юбку. — Друши, помоги! — Наконец-то он позволил себе заплакать вслух. Дру обняла его и подхватила на руки.
Эйрел опустился на колени возле тяжелораненого шефа СБ. — Негри, что случилось?
Негри, потянувшись, вцепился в отворот его куртки неповрежденной правой рукой. — Он устроил путч… в столице. Его войска заняли здание СБ, центр связи… почему вы не отзывались? Генштаб окружен, там много его людей… во дворце тяжелые бои. Мы его раскусили — готовились арестовать… он запаниковал. Ударил слишком рано. Кажется, у него Карин.
— Кто, Негри, кто? — допытывался Петр.
— Фордариан.
Эйрел мрачно кинул. — Да…
— Ты… возьмешь мальчика, — прохрипел Негри. — Они у нас на хвосте… — Дрожь перешла в конвульсии, глаза закатились. Дыхание прервалось удушливым хрипом. Внезапно взгляд карих глаз стал осмысленным, настоятельным. — Сказать Эзару… — Капитана снова охватила судорога, раздирающая его плотное тело. Затем конвульсии прекратились. Все кончилось. Он больше не дышал.

Глава 11

— Сэр, — торопливо объяснил Куделка Форкосигану, — защищенный комм-пульт был намеренно испорчен. — Командующий СБшной охраной, стоявший рядом, утвердительно кивнул. — Я как раз шел сообщить вам… — Куделка испуганно покосился на лежащее на траве тело Негри. Двое СБшников, опустились рядом на колени и отчаянно пытались запустить срочную реанимацию: массаж сердца, кислород, инъекции… Но при всех их усилиях тело оставалось безжизненным, а лицо — восковым и неподвижным. Корделии уже приходилось видеть смерть, и признаки были ей знакомы. «Нет, ребята, вы не вызовете его обратно. В этот раз — все. Негри ушел, чтобы доставить свой последний доклад Эзару лично…»
— Когда случилась диверсия? От и до? — спросил Форкосиган. — Это было устройство замедленного действия?
— Нет, с виду похоже, что сразу, — доложил командир охраны. — Никаких следов заряда с часовым механизмом. Кто-то просто взломал заднюю панель и разбил все внутри.
Взгляды всех присутствующих обратились к тому СБшнику, который был назначен на пост у дверей комнаты связи. Одетый в такую же черною форму, как и большинство здесь, тот стоял, обезоруженный, между двумя своими товарищами. Охранники выбежали вслед за своим командиром, когда на лужайке перед домом раздались крики. Лицо пленника было сейчас таким же свинцово-серым, как у мертвого Негри, и лишь проблеск страха оживлял его.
— И? — лаконично переспросил начальника охраны Форкосиган.
— Он все отрицает, — пожал плечами СБшник. — Естественно.
Форкосиган перевел взгляд на арестованного. — Кто заходил туда после меня?
Охранник затравленно осмотрелся вокруг и вдруг ткнул пальцем в Друшнякову, все еще обнимающую рыдающего Грегора. — Вот она.
— Я?! — возмущенно выкрикнула Дру и крепче прижала к себе мальчика.
Форкосиган поджал губы, на его челюсти заиграл желвак. — Что ж, и без фаст-пенты понятно, что один из двоих лжет. Сейчас у нас нет времени. Коммандер, арестуйте обоих. Разберемся позже.
Он тревожно вгляделся в горизонт на севере. — Ты, — указал он на одного из СБшников, — собери весь транспорт, какой найдешь. Мы эвакуируемся немедленно. Ты, — махнул рукой одному из графских оруженосцев, — беги в деревню предупреди жителей. Ку, собери все файлы, возьми плазмотрон и доплавь комм-пульт до полной непригодности, а затем возвращайся.
Куделка, страдальчески покосившись через плечо на Друшнякову, быстро похромал к дому. Дру стояла оцепенев, холодный ветер трепал подол ее юбки. Она нахмурила брови и не сводила глаз с Форкосигана. Ухода Куделки она почти не заметила.
— Ты сперва в Хассадар? — странно мягким тоном уточнил граф у сына.
— Именно.
Хассадар, столица форкосигановского Округа, где были расквартированы имперские войска. Сохранил ли гарнизон верность?
— И не собираешься там задерживаться, я полагаю, — заметил Петр.
— Конечно. Хассадар, — на лице Форкосигана промелькнула хищная усмешка, — станет моим первым подарком коммодору Фордариану.
Петр кивнул, словно довольный услышанным. У Корделии голова кругом шла. Несмотря на ошеломляющую неожиданность, какой было появление умирающего Негри, ни Эйрел, ни Петр не высказывали никакой паники. Ни лишних движений, ни лишних слов.
— Ты, — вполголоса сказал Эйрел отцу, — возьмешь мальчика. — И встретишь нас… нет. Даже мне не говори, где. Мы с вами свяжемся.
— Верно.
— Возьми Корделию.
Петр открыл было рот возразить — но передумал и захлопнул, произнеся лишь:- А-а…
— И сержанта Ботари. Для охраны Корделии. Поскольку Дру — временно — отстранена.
— Тогда мне понадобится Эстергази, — сказал Петр.
— Но остальные твои люди понадобятся мне, — предупредил Эйрел.
— Ладно. — Граф отвел Эстергази в сторону, что-то тихо сказал ему, и тот быстро помчался наверх по склону. Стоило приказам пробежать по командной цепочке, и люди рассыпались во всех направлениях. Петр подозвал еще одного оруженосца, приказал ему взять графскую машину и ехать на запад.
— Как далеко, милорд? — спросил тот.
— Насколько тебе сообразительность подскажет. Потом удирай, если сумеешь, и присоединяйся к милорду Регенту.
Оруженосец кивнул и умчался бегом, как и Эстергази.
— Сержант, будешь повиноваться голосу леди Форкосиган как моему собственному, — приказал Эйрел Ботари.
— Всегда, милорд.
— Мне нужен этот флайер. — Граф кивнул на разбитую машину, которая хоть и перестала дымиться, но все же, на взгляд Корделии, выглядела не очень-то годной к полету. И вовсе не годной для бешеной гонки, виражей и пикирования, без которых не обойтись, если придется уходить от повисших на хвосте врагов… «Боюсь, мы с ним оба в равно плохой форме». — И сам Негри, — добавил Петр.
— Он бы это оценил, — согласился Эйрел.
— Наверняка. — Петр коротко кивнул и повернулся к команде, которая занималась первой помощью. — Оставьте его, парни, теперь уже поздно. — Он жестом приказал им перенести тело в кабину флайера.
Только сейчас Эйрел повернулся к Корделии — наконец-то, в первый раз за это время. — Милый капитан… — Его черты по-прежнему сковывало то безжизненное выражение, которое застыло на его лице с того момента, когда из флайера выпал Негри.
— Эйрел… случившееся не стало сюрпризом ни для кого, кроме меня?
— Ты была так больна, что я пока не хотел тебя этим беспокоить. — Он плотно сжал губы. — Мы обнаружили, что Фордариан плетет заговор, втянул в него генштаб и не только. Иллиан активно начал расследование. У людей на самой верхушке СБ просто обязана быть такого рода интуиция. Но чтобы осудить за измену человека с такими связями и влиянием, как Фордариан, нам нужны были неоспоримые доказательства. Совет Графов нетерпимо реагирует на любое давление имперской власти на одного их них. Мы не могли просто заявить им, что есть некий заговор. Однако прошлой ночью Негри позвонил мне и сообщил, что у него в руках наконец-то есть улики, достаточные, чтобы привести механизм в движение. Для ареста правящего графа ему требовался мой — императорский — указ. Предполагалось, что сегодня вечером я поеду в Форбарр-Султану надзирать за самой операцией. Но Фордариана, очевидно, предупредили. Изначально он собирался выступить месяцем позже, желательно — сразу после моего успешного устранения.
— Но…
— Иди. — Он подтолкнул Корделию к флаеру. — Войска Фордариана будут здесь с минуты на минуту. Вы должны бежать. Кто бы ни попался к ним в руки, но пока на свободе Грегор, у Фордариана будет земля под ногами гореть.
— Эйрел… — Ее голос сорвался на дурацкий писк, она сглотнула ледяной комок слюны. Во рту у нее теснилась тысяча вопросов, десять тысяч возражений. — Береги себя.
— Ты тоже. — В глазах последний раз вспыхнул огонек, но лицо уже было далеким, ведомым внутренним ритмом тактических расчетов. Времени нет.
Эйрел подошел к Дру и, что-то шепнув девушке на ухо, принял Грегора у нее из рук; та выпустила ребенка неохотно. Все вместе набились во флаер: Ботари сел за штурвал, Корделия втиснулась назад рядом с телом Негри, Грегор сидел у нее на коленях. Мальчик не произносил ни звука, лишь дрожал. Глаза, обращенные на Корделию, были огромными от шока. Машинально она обняла его. Грегор не вцепился в нее, а обхватил себя руками. В этой машине одному только развалившемуся на сиденье Негри было уже ничего не страшно, и Корделия ему почти позавидовала.
— Ты видел, что стало с мамой, Грегор? — тихонько спросила Корделия.
— Ее увели солдаты. — Тоненький голосок был ровен.
Перегруженный флаер, икая мотором, поднялся в воздух, и Ботари повел его прямо вверх по склону, в каких-то метрах от земли. Машина завывала, стонала и скрипела. Корделия — тоже, хоть и мысленно. Она извернулась всем телом, чтобы сквозь покореженное заднее стекло бросить взгляд — последний взгляд? — на мужа. Эйрел уже развернулся и стремительно шагал к подъездной аллее, куда его солдаты сгоняли уйму разнообразных транспортных средств, частных и правительственных. «Почему мы не взяли одно их них?»
— Когда перевалишь через второй холм — если сумеешь, — то поворачивай направо, сержант, — распорядился Петр. — И давай вдоль ручья.
Ботари повел машину в метре над острыми камнями и бурлящей водой, ветки хлестали по стеклу.
— Приземляйся вон на том пятачке и выключай питание, — приказ Петр. — А теперь все снимайте с себя энергетические устройства, у кого что с собою. — Он стянул с запястья хроно и комм-линк. Корделия бросила свое хроно. Ботари, который умудрился аккуратно посадить флаер подле ручья, подле двух земных деревьев — лишь слегка задев кроны, — спросил: — И оружие, м'лорд?
— Особенно оружие, сержант. Батарея парализатора видна на сканере не хуже факела. А зарядник плазмотрона светится как целый чертов костер.
Ботари положил на землю плазмотрон и парализатор плюс еще кучу полезных вещей: комм-линк, ручной тяговый луч, что-то вроде медицинского диагностического приборчика. — И нож тоже, м'лорд?
— Вибронож?
— Нет, обычный стальной.
— Оставь. — Петр сгорбился над панелью управления флайера, перепрограммируя автопилот. — Все из машины. Сержант, заклинь фонарь полуоткрытым.
Ботари справился с задачей, попросту глубоко забив в паз фонаря камешек, и резко обернулся на шум, донесшийся из подлеска.
— Это я! — раздался задыхающийся голос оруженосца Эстергази. Сорокалетний Эстергази был просто юнцом на фоне прочих оруженосцев Петра — седеющих ветеранов, и он был в отличной форме; раз даже он так запыхался, то явно спешил изо всх сил. — Я привел их, милорд.
«Они» оказались четырьмя графскими лошадьми, связанными за веревки, идущие к металлическим полоскам у них во рту… по-барраярски эта штуковина называлась «удила». Корделия подумала, что для такого массивного транспортного средства контролирующая поверхность чересчур мала. Среди деревьев лошадиные фигуры выглядели пугающими. Огромные звери дрожали, топали ногами и со звоном трясли головой; их красные ноздри раздувались и трепетали,
Петр закончил возиться с автопилотом. — Ботари, иди сюда, — позвал он. Вместе они переложили тело Негри в пилотское кресло и пристегнули ремнями. Ботари запустил двигатель флайера и отпрыгнул. Машина взмыла в воздух, чуть не врезавшись в дерево, и тяжело перевалила через кряж. Петр, провожавший машину взглядом, пробормотал себе под нос: — Передай ему от меня поклон, Негри.
— Куда вы его отправили? — спросила Корделия. «В Валгаллу?»
— На дно озера, — с удовлетворением ответил Петр. — Пусть поломают голову.
— А разве наши преследователи его там не обнаружат? Не поднимут со дна?
— Рано или поздно поднимут. Но там, где он должен затонуть, глубина метров двести. Так что потребуется время. И даже когда они его поднимут, то не смогут сказать, сколько в кабине было тел сперва и не потеряли ли они одно. Им придется обыскать весь этот участок озерного дна, чтобы убедиться, что Грегора там нет. И негативный результат никогда не бывает до конца убедителен, верно? А теперь: в седло, солдаты, нам пора ехать. — Он решительно направился к животным.
Корделия, полная сомнений, поплелась следом. Лошади. Кто они для здешних людей — рабы или симбионты? Та, к которой подтолкнул ее Эстергази, была метра два в высоту. Оруженосец всучил Корделии поводья и отвернулся. Седло было на уровне ее подбородка; она что, должна взлететь туда? Вблизи лошадь выглядела еще громаднее; не то, что когда она живописно гуляет по пастбищу в отдалении. Бурая, покрытая шерстью шкура на плече внезапно подернулась. «Бог мой, мне дали испорченный экземпляр, у нее сейчас начнутся судороги…» Корделия тихо пискнула.
Ботари уже умудрился каким-то образом оказаться в седле. Он, по крайней мере, на фоне этой зверюги не делался маленьким и незаметным. При росте Ботари обычная лошадь смотрелась под ним как пони. Выросший в городе, сержант отнюдь не был лошадником, и, несмотря на всю кавалерийскую подготовку, что задавал граф своему оруженосцу за месяцы службы, смотрелся в седле угловато и неуклюже. Но сидел он явно уверенно, хоть и не слишком красиво.
— Поедешь первым, сержант, — проинструктировал Петр. — Растянемся гуськом, так чтобы только-только видеть друг друга. Не скучиваться. Скачи к плоской скале — ты знаешь, где это, — и жди нас там.
Ботари задрал лошади голову, натянув поводья, ударил ее каблуками в бока и с топотом понесся вверх по лесной дороге тем отбивающим задницу манером, который здесь зовут «галоп».
Граф, из которого вроде уже песок должен был бы сыпаться, взлетел в седло одним плавным движением. Эстергази передал ему в руки Грегора, и Петр посадил мальчика перед собой. Грегор, как ни странно, при виде лошадей заметно повеселел — Корделии было совершенно непонятно, отчего. Петр вроде бы ничего не сделал, но его лошадь стала мордой точно по направлению к тропе, готовая тронуться. «Телепатия», со злостью подумала Корделия. «Они тут мутировали в телепатов, а мне этого никто не сказал…» А может, это лошадь-телепатка?
— Давай, женщина, дело за тобой, — нетерпеливо прикрикнул Петр…
Корделия с отчаянием засунула ногу в эту, как они там ее называют, подставку для ступни, — а, стремя, — во что-то вцепилась и попыталась подтянуться. Седло плавно сползло под брюхо лошади, а вместе с ним и Корделия. Она повисла между похожих на стволы лошадиных ног, звучно шлепнулась на землю и на четвереньках отползла в сторону. Лошадь выгнула шею и, обернувшись, уставилась на нее в не меньшем недоумении, потом опустила голову к земле и мягкими, как резина, губами принялась пощипывать траву.
— О, боже, — недовольно простонал Петр.
Эстергази спешился и кинулся к ней, чтобы поддержать за локоть и помочь подняться. — Миледи, вы в порядке? Простите, это моя вина, мне нужно было проверить, чтобы седло… Вы что, никогда раньше верхом не ездили?
— Никогда, — призналась Корделия. Тем временем оруженосец быстро подтянул седло наверх, выровнял его на лошадиной спине и крепче подтянул подпругу. — Может, я смогу идти. Или бежать. — «Или вскрыть себе вены. Эйрел, зачем ты отослал меня вместе с этими психами?»
— Это не так сложно, миледи, — пообещал Эстергази. — Ваша лошадь пойдет за остальными. Роза — самая смирная кобылка в конюшнях. Ну разве она не красавица?
Злобные карие глаза с фиолетовым зрачком на Корделию даже не смотрели.
— Я не могу! — Из ее груди вырвалось рыдание, первое за этот ужасный день.
Петр поглядел на небо, оглянулся через плечо. — Не на что ты ни годна, бетанская баба! — рявкнул он на нее. — Хватит рассказывать мне сказки, что ты никогда верхом не ездила. — Он оскалил зубы в усмешке. — Представь, что это мой сын.
— Давайте сюда ногу, вот так, — опасливо покосившись на графа, пробормотал Эстергази и сцепил ладони в «замок».
«Да забирай эту чертову ногу хоть целиком!» Корделию трясло от гнева и страха. Она зло воззрилась на графа и снова ухватилась за седло. И Эстергази каким-то образом удалось вытолкнуть ее наверх. Она изо всех сил вцепилась в луку, посмотрев вниз лишь раз и решив больше этого не делать.
Эстергази кинул поводья ее лошади графу, поймавшему их одним небрежным движением кисти. Путь превратился в калейдоскоп деревьев, камней, чавкающих грязью луж, хлещущих веток; все это кружилось и проносилось мимо. Живот заныл, в шраме возникла дергающая боль. Если снова начнется внутреннее кровотечение… Они ехали, ехали и ехали.
Наконец, они перешли с галопа на шаг. Корделия моргала, лицо у нее было красным, она задыхалась, голова кружилась до тошноты. Оказывается, они взобрались на открытое место, откуда было хорошо видно озеро — они явно объехали кругом мелководный залив левее форкосигановского поместья. Когда у Корделии зрение прояснилось, она разглядела зеленое пятнышко среди общего красно-бурого фона: покатый газон у старого каменного дома. По другую сторону залива виднелась деревенька.
Ботари оказался здесь первым. Он сам сидел не на виду, в кустарнике, а взмыленную лошадь привязал к дереву. Сержант молча встал и подошел, озабоченно всматриваясь в Корделию. Она соскользнула с седла и практически свалилась ему на руки.
— Вы едете слишком быстро для нее, м'лорд, Она еще больна.
Петр фыркнул. — Она не почувствует себя лучше, если нас настигнет фордариановский отряд.
— Я постараюсь, — прохрипела Корделия, сгибаясь пополам. — Минуточку. Только. Дайте мне. Минутку. — Свежий ветер, холодеющий по мере того, как склонялось к горизонту осеннее солнце, хлестнул по разгоряченной коже. Небо затянули серые тучи — ровной молочной пеленой. Постепенно, понемножку ей удалось выпрямиться, несмотря на боль в животе. Эстергази, который замыкал их отряд и гнал лошадь в не столь бешеном темпе, наконец, присоединился к ним на поляне.
Ботари кивнул на далекое зеленое пятнышко. — Вот они.
Петр прищурился. Корделия вгляделась. На лужайку приземлились пара флайеров. Это не машины Эйрела. Из флайеров, точно муравьи, высыпали люди в черной форме — среди них виднелось несколько ярких проблесков бордового с золотом или темно-зеленых точек офицерских мундиров. «Прекрасно. Наши враги и друзья носят одну и ту же форму. И что нам делать: стрелять в любого и пусть бог отличит своих?»
У графа был кислый вид. Что они делают там — громят его дом, переворачивая все вверх дном в поисках беглецов?
— Разве они не могут сосчитать, сколько лошадей недостает в конюшне, и понять, как именно мы уехали? — спросила Корделия.
— Я выпустил всех лошадей, миледи, — ответил Эстергази. — Так у них хоть шанс есть. Не знаю, скольких нам потом удастся собрать.
— Боюсь, большинство их так и будет бродить поблизости, — пожал плечами Петр. — Рассчитывая на овес. Жаль, что им не хватит ума разбежаться. Бог знает, до каких зверств способны дойти эти вандалы, когда поймут, что прочая добыча ускользнула.
На краю деревеньки сели еще три флайера. Вышедшие оттуда вооруженные люди исчезли между домов.
— Надеюсь, Зей успел их предупредить, — пробормотал Эстергази.
— А эти несчастные тут причем? Кому они-то могут понадобиться? — удивилась Корделия.
— Не они, а мы, миледи, — ответил Эстергази мрачно. Встретив ее смущенный взгляд, он объяснил. — Мы, оруженосцы. Там наши семьи. Эти типы вышли на охоту за заложниками.
Корделия вспомнила, что у Эстергази в столице жена и двое детей. Что с ними сейчас? Предупредил ли их хоть кто-то об опасности? Судя по виду, Эстергази спрашивал себя о том же.
— Конечно, Фордариан включится в игру с заложниками, — сказал Петр. — Он уже готов. Тут или пан, или пропал.
На узкой челюсти Ботари заиграл желвак, когда он уставился в темнеющее небо. Вспомнил ли кто-нибудь про мистрис Хисопи?
— Скоро они начнут поиск с воздуха, — заявил Петр. — Нам пора в укрытие. Я пойду первым. Сержант, поведешь ее.
Он развернул коня и исчез в подлеске, двигаясь по настолько малозаметной тропинке, что Корделия сперва ее даже не разглядела. Теперь, чтобы водрузить ее на борт транспортного средства, потребовались совместные усилия Эстергази и Ботари. На этот раз Петр ехал шагом; не ради нее, как подозревала Корделия, но ради потемневших от пота взмокших лошадей. После того безумного галопа езда шагом была похожа на помилование. Сперва.
Они ехали сквозь кустарник и между деревьев, по оврагу, через гребень холма… копыта лошадей скребли по камням. Корделия прислушивалась, не раздастся ли над головой вой флайеров. При звуке одинокой машины Ботари повел ее лошадь вниз по дикому, головокружительному склону на дно оврага, где они спешились и укрылись под скалой. Через несколько минут вой мотора затих вдали. Выбраться из оврага оказалось еще труднее, чем туда спуститься. Им пришлось вести лошадей в поводу, и Ботари чуть ли не на себе втащил свою лошадь по ненадежному, заросшему кустарником склону.
Стемнело, похолодало, поднялся ветер. Два часа превратились в три, потом в четыре, пять, и сероватые, как дым, сумерки перешли в черную смоль темноты. Теперь лошадей вели гуськом, голова к хвосту, чтобы не потерять графа, который вел кавалькаду. Начался дождь — унылая мелкая морось, от которой седло Корделии стало совсем скользким.
Около полуночи они выбрались на прогалину — чуть менее черную, чем окружающая их темнота, — и Петр наконец скомандовал привал. Корделия села, привалившись спиной к дереву, оцепенев от усталости, с натянутыми как струна нервами. Она прижимала к себе Грегора. Ботари извлек из нагрудного кармана плитку рациона — их единственную еду, — и, разломив, поделил между Корделией и Грегором. Завернутый в форменную куртку Ботари, Грегор, наконец, согрелся достаточно, чтобы задремать у нее на коленях. Под его тяжестью у Корделии затекли ноги, но он был хотя бы теплым.
Где сейчас Эйрел? И, уж если на то пошло, они сами где? Корделия только надеялась, что Петр знает. Они не могли удаляться быстрее пяти километров в час, с этой петлявшей дорогой и спусками-подъемами. Неужели Петр действительно рассчитывает, что так они смогут оторваться от преследователей?
Петр, устроившийся под деревом в паре метров поодаль, встал и отошел в кустарник отлить, а, вернувшись, всмотрелся в Грегора. — Уснул?
— Да. Удивительно.
— Хм. Дело молодое, — проворчал Петр. Завидовал?
В тоне его не звучало прежней враждебности, и Корделия рискнула спросить: — Как думаете, Эйрел уже в Хассадаре? — Она не смогла выговорить «Сумел он вообще добраться до Хассадара?»
— Был уже там и уехал.
— Я думала, он собирается возглавить тамошний гарнизон.
— Ага, поднять под ружье и приказать рассеяться в сотне разных направлений. Поди догадайся, в котором из взводов спрятан император. Фордариан этого знать не будет. А если повезет, то изменник не устоит перед соблазном занять Хассадар.
— Повезет?
— Отвлекающий маневр, небольшой, но ценный. Хассадар не имеет стратегического значения, как ни крути. но Фордариан будет вынужден выделить часть войск из тех, что ему безусловно верны, — а их численность не бесконечна, — на то, чтобы удерживать город в глубине враждебной ему территории с давними традициями партизанской войны. У нас будут отличные разведданные обо всем, что он здесь делает, а с ними население сотрудничать не станет. К тому же Хассадар — моя столица. Он оккупирует столицу графского округа силами имперских войск — и все мои собратья-графы над этим призадумаются. Кто станет следующим?
А Эйрел, наверное, направился в космопорт базы Тейнери. Ему нужна независимая линия связи с силами космического базирования, если Фордариан действительно придавил Генштаб. То, сохранит ли верность флот, будет критичным. Предвижу серьезную эпидемию технических неполадок в рубках связи, пока капитаны кораблей станут лихорадочно вычислять, на победу какой из сторон им поставить. — Петр издал в темноте мрачный смешок. — Фордариан слишком молод, чтобы помнить войну Безумного Юрия. Тем хуже для него. Да, он начал внезапно и тем самым выиграл достаточное преимущество, но будь я проклят, если дам ему получить хоть что-то еще.
— А все правда произошло внезапно?
— Мгновенно. Когда я был в столице утром, там не было ни намека на беспорядки. Должно быть, все разразилось вскоре после моего отъезда.
Между ними ненадолго пробежал холодок, не имевший никакого отношения к моросящему дождю: оба вспомнили, зачем Петр предпринял сегодняшнюю поездку.
— А столица… имеет стратегическое значение? — спросила Корделия, меняя тему и не желая снова затрагивать больной вопрос.
— В некоторых войнах — имела. Но не в этой. Это не война за территорию. Интересно, Фордариан это понимает? Это война за верность, за умы людей. И материальные объекты в ней могут иметь лишь преходящее тактическое значение. Хотя… Форбарр-Султана — центр связи, а связь значит немало. Но это не единственный центр. Нам послужат резервные каналы.
«Да у нас вообще никакой связи нет», непонимающе подумала Корделия. «Здесь, в лесу, под дождем…»
— Но если Фордариан сейчас удерживает генштаб…
— То, что он действительно удерживает, — если только я совсем не потерял соображение, — это огромное здание, где царит полный хаос. Сомневаюсь, что на постах осталась хотя бы четверть личного состава; и половина оставшихся замышляют диверсии в пользу той стороны, которую они втайне поддерживают. А остальные — бегут и прячутся или пытаются вывезти из города свои семьи.
— А капитан Форпатрил не… как полагаете, Фордариану нужны будут лорд и леди Форпатрил?
Элис Форпатрил была на последних днях беременности. Когда она навещала Корделию в госпитале — неужели это было всего десять дней назад? — то ее плавная легкая походка сменилась тяжелой валкой поступью, а живот вздымался и покачивался. Доктор обещал, что это будет крупный мальчик. Айвен, так его должны были назвать. «Я уже полностью обставила и украсила детскую», тяжело выдохнула тогда Элис, поудобнее устраивая на коленях огромный живот… Сейчас должен был наступить ее срок.
Неподходящий срок для чего бы то ни было.
— Падма Форпатрил возглавляет список. На него будет идти охота, точно. Они с Эйрелом — последние потомки принца Ксава, если кому-то сейчас придет в голову глупость вновь завести этот чертов спор о линии наследования. Или если что-то случится с Грегором. — Он резко оборвал фразу, точно мог не только прикусить язык, но и изменить саму судьбу.
— А леди Форпатрил с малышом тоже?
— Элис Форпатрил, может, и нет. А мальчик — определенно.
«Только в этот момент они неразделимы».
Ветер наконец стих. Корделия могла расслышать, как хрустела трава за зубах лошадей: это было ровное, монотонное хрум-хрум.
— Но разве термосенсоры не засекут наших лошадей? И нас тоже, хоть мы и выкинули аккумуляторы. Не понимаю, почему они так долго не могут нас обнаружить? — Неужели их солдаты сейчас прямо здесь, глаза в облаках?
— О, их термосенсоры покажут всех людей и животных в этих горах, стоит только нацелить их в нужном направлении.
— Всех? Я никого не видела.
— За ночь мы проехали штук двадцать небольших хуторов. Приборы засекут людей, и их коров, их коз, их оленей, и лошадей, и детей. Мы — иголки в стоге сена. И еще: нам будет лучше поскорей разделиться. Если мы до позднего утра доберемся к дороге на перевалу Эйми, у меня есть идея-другая, — сказал Петр.
Глубокая чернота начала сереть, и Ботари снова подсадил ее в седло Розы. Они двинулись, когда меж деревьев просочился предрассветный свет. Ветви угольными штрихами проступали во влажном тумане. Корделия вцепилась в седло с безмолвным стоном боли и двигалась вслед за Ботари. Грегор минут двадцать отнекивался, но потом снова уснул на руках у графа, бледный, обмякший, с открытым ртом.
При свете наступающего дня стало видно, как плачевно сказалась на них эта ночь. Оба оруженосца были в грязи, потрепаны, небриты, а их коричневые с серебром мундиры — словно изжеваны. Ботари, отдавший форменную куртку Грегору, остался в рубашке с коротким рукавом; а расстегнутый воротничок-стойка придавал ему сходство с преступником, которого ведут на эшафот рубить голову. Генеральская форма графа перенесла злоключения прошлой ночи получше, но над зеленым парадным воротником виднелась покрытая щетиной, с воспаленными глазами физиономия настоящего бродяги. Сама Корделия чувствовала себя неисправимой оборванкой: влажные космы, разномастные старые тряпки и домашние тапочки.
«Могло быть хуже. Я могла носить ребенка. Теперь, по крайней мере, если я умру, то умру одна». Можно ли считать, что маленький Майлз сейчас в большей безопасности, чем она? Безымянный, в репликаторе на полке в секретной лаборатории Ваагена и Генри? Корделия не испытывала уверенности и могла лишь молиться. «Отцепитесь от моего сына, вы барраярские ублюдки!»
Они двинулись зигзагом вверх по склону. Лошади тяжело дышали, их бока вздымались, как кузнечные меха, хотя они всего лишь шли шагом; они упрямились, спотыкаясь о корни и камни. На полпути наверх они остановились отдохнуть в небольшой низине. И люди и лошади попили из глинистого ручья. Эстергази ослабил подпруги. Он почесывал шеи лошадям, а те толкали его мордами, вынюхивая лакомства в пустых карманах. Оруженосец тихонько просил у них прощения и подбадривал: — Все нормально, Роза, до конца дня ты еще отдохнешь. Всего пару часиков. — Более полная информация, чем та, которую хоть кто-нибудь удосужился сообщить Корделии.
Эстергази оставил лошадей на сержанта и пошел вслед за графом куда-то в лес, вверх по склону. Грегор развлекался тем, что рвал листья и пытался их скормить животным. Но лишь тронув губами местные барраярские растения, те отказывались их есть и нетронутыми роняли на землю. Грегор подбирал листья и предлагал лошадям снова, пытаясь засунуть им прямо в рот.
— Что задумал граф, не знаете? — спросила Корделия у Ботари.
Тот пожал плечами. — Наладить с кем-то связь. Так дальше дело не пойдет. — Мотнув головой в неопределенном направлении, он обозначил их ночные рысканья по лесу.
Корделия могла только согласиться. Она легла на спину и прислушалась, не доносится ли звук флайера, но слышно было лишь журчание ручейка, которому вторило бульканье ее пустого желудка. Только раз она судорожно дернулась, чтобы не дать голодному Грегору попробовать на зуб ягоды с какого-то, возможно, ядовитого куста.
— Нельзя!
— Но лошади их ели! — запротестовал тот.
Корделия содрогнулась, в ее голове моментально и в подробностях всплыла молекулярная картина всяческих негативных биохимических и гистаминных реакций. — Знаешь, это первая привычка, к которой приучают в бетанских астроэкспедициях. Никогда не брать в рот неизвестные вещи, пока их не проверят в лаборатории. Если точно, избегать контакта незнакомых объектов со ртом, глазами и слизистой оболочкой.
Грегор, неосознанно протестуя, тут же потер глаза и нос. Корделия вздохнула и снова села. Она сглотнула слюну, подумала о том ручье, из которого они пили, и понадеялась, что Грегор не поймает ее на непоследовательности. Мальчик принялся бросать камешки в лужи.
Эстергази вернулся целый час спустя. — Пойдемте, — сказал он. На сей раз лошадей просто повели в поводу; верный признак того, что скоро — крутой подъем. Карабкаясь вверх, Корделия ободрала все руки. Бока лошадей тяжело вздымались. Через гребень холма, вниз, снова вверх, и они вышли на широкую глинистую просеку в лесу, где могли бы разминуться двое.
— Где мы? — спросила Корделия.
— Дорога к перевалу Эйми, миледи, — подсказал Эстергази.
— Это — дорога? — в смятении пробормотала Корделия, поглядев вверх и вниз по тропе. Чуть поодаль Петр стоял, а рядом с ним — еще один старик, держащий поводья низкорослой крепенькой белой с черными пятнами лошади.
Лошадь была ухожена явно лучше, чем ее владелец. Ее шкура блестела там, где шерсть была черной, и была белоснежной — там, где светлой. Грива и хвост оказались расчесаны до полнейшей, пуховой мягкости. Хотя копыта и щетки за ними были темными и влажными, а брюхо заляпано свежей грязью. На ней было такое же старое кавалерийское седло, как и на графских лошадях, но вдобавок к нему пегая несла четыре большие седельные сумки, по паре спереди и сзади, и еще скатку.
Старик, такой же небритый, как и Петр сейчас, был в форменной куртке Имперской почтовой службы, выцветшей от солнца настолько, что ее некогда синий цвет превратился в серый. Остальная одежда представляла собой мешанину старого обмундирования самого разного образца: черная рубашка от рабочей формы, древняя пара брюк от парадной зеленой, и на кривых ногах кавалериста — высокие офицерские сапоги, поношенные, но начищенные маслом до блеска. И еще на нем была совершенно неуставная фетровая шляпа, на ее тулье — лента с выцветшей надписью, за которую заткнут букетик сухих цветов. Он причмокнул губами и уставился на Корделию. Губы его были черными, нескольких зубов не хватало, а остальные были длинными и желтовато-коричневыми.
Взгляд старика остановился на Грегоре, вцепившемся в ладонь Корделии. — Это и есть он самый? Ха. Невелик. — Он задумчиво сплюнул в придорожный бурьян.
— Должен стать ничего в свое время, — заверил его Петр, — если ему это время дадут.
— Посмотрю, что можно сделать, генерал.
Петр усмехнулся, словно при шутке, понятной только им двоим. — У тебя с собой припасы найдутся?
— А как же. — Старик ухмыльнулся и принялся рыться в одной из седельных сумок. Он извлек оттуда кулек с изюмом, сделанный из смятой пластиковой распечатки, несколько плиток коричневатых кристаллов, завернутых в листья, и что-то, похожее на клубок сыромятных ремней с кулак размером, снова в кульке из старой распечатки. Корделия краем глаза заметила заголовок: «Дополнения к правилам Почтовой Службы; C6.77, обновления от 17 июля. Незамедлительно подшить к файлам постоянного хранения».
Петр придирчиво оглядел запасы. — Сушеная козлятина? — кивнул он на спутанный клубок ремней.
— В основном, — ответил старик.
— Мы возьмем половину. И изюм. А кленовый сахар прибереги для детей. — Но один кубик Петр все же кинул в рот. — Я разыщу тебя дня через три, может, через неделю, Ты-то помнишь службу еще с войны Юрия, а?
— Да уж, — протянул старик.
— Сержант, — Петр жестом подозвал Ботари. — Пойдешь вместе с майором. Возьми ее и мальчика. Майор приведет вас туда, где можно укрыться. Сидите тихо, пока я сам за вами не приду.
— Да, м'лорд, — ответил Ботари бесстрастным голосом. Лишь беспокойно бегающий взгляд выдавал его волнение.
— И кто это у нас, генерал? — спросил старик, глядя снизу вверх на Ботари. — Новобранец?
— Городской парень, — ответил Петр. — От моего сына. Не слишком разговорчив, но глотки резать умеет. Сгодится.
— Да? Ну ладно.
Сейчас Петр двигался куда медленнее. И он подождал, пока Эстергази не помог ему взобраться на лошадь. Граф устроился в седле, вздохнул и ссутулился совершенно нехарактерным для себя образом. — Проклятье, я становлюсь староват для таких вещей.
Тот, которого он назвал майором, полез в боковой карман и достал оттуда кожаный кисет. — Хотите жевательного листа, генерал? Жуется лучше козлятины, хоть и не так долго.
Петр просветлел. — О! Буду весьма признателен. Но не весь кисет, а половину, старина. — Он запустил руку в мешочек и, вытащив оттуда добрую половину прессованной плитки из сушеных листьев, затолкал их в нагрудный карман куртки. Кусочек он сразу положил за щеку и с кивком благодарности вернул кисет. Жевательные листья были мягким стимулятором; в Форбарр-Султане Корделия никогда не видела, чтобы граф к нему прибегал.
— Береги лошадей м'лорда, — без особой надежды напутствовал Эстергази сержанта Ботари. — Не забывай, это не машины.
Ботари проворчал в ответ что-то неразборчивое, и граф с Эстергази пустили своих лошадей вниз по тропе. Через несколько минут они скрылись из виду. Настала глубокая тишина.

Глава 12

Майор удобно устроил Грегора у себя за спиной, в мягком гнездышке между скаткой и седельными сумками. Корделии предстояло еще раз вскарабкаться в это пыточное устройство для людей и лошадей, именуемое седлом. Без Ботари она бы с этим ни за что не справилась. На этот раз поводья взял майор, и его лошадь пошла бок о бок с Розой, так что поводья он почти не дергал. Ботари, замыкающий строй, бдительно поотстал.
— Итак, — произнес старик наконец, — стало быть, вы и есть молодая леди Форкосиган.
Корделия, помятая и замызганная, отчаянно попыталась улыбнуться. — Да, Э-э, майор, вашего имени граф Петр не упомянул…
— Эймор Клийви, миледи. Но народ в горах зовет меня просто Кли.
— И, гм… кто вы? — Если только не горный дух, которого Петр заклинаниями вызвал из-под земли.
Старик улыбнулся, хотя из-за состояния его зубов это производило скорее жуткое, чем приятное впечатление. — Я — Имперская Почта, миледи. Каждые десять дней я объезжаю здешние горы вокруг Форкосиган-Сюрло. Уже подросли и дети тех детей, которые знают меня только как Кли-почтовика.
— Я думала, почту сюда возят на флаерах.
— Доставляют — да. Но флаер не полетит в каждый дом, а только на пункт раздачи. Личные услуги нынче в чести. — Он сплюнул, то ли в возмущении, то ли просто избавляясь от пережеванного листа. — Если генерал придержит за мной это место еще два года, я дослужу последнюю двадцатку и буду трехкратным ветераном. В отставку-то я вышел на дважды двадцать.
— И из каких войск, майор Клийви?
— Из Императорских Рейнджеров. — Он застенчиво покосился на нее, ожидая реакции, и нее обманулся: брови Корделии уважительно приподнялись. — Я не техником был, а глотки резал. Вот почему и не поднялся выше майора. Начал я в этих самых горах, в четырнадцать — когда мы с генералом и Эзаром играли в кошки-мышки с цетагандийцами. А в школу после этого так и не пошел. Только на армейские курсы. И рано ли, поздно, но Служба оставила меня позади.
— Но не совсем, — заметила Корделия, оглядывая дикую, явно безлюдную местность
— Да уж… — Старик поджал губы и задумчиво вздохнул, с беспокойством покосившись через плечо на Грегора.
— Петр рассказал вам, что случилось вчера днем?
— Ага. Я-то выехал с озера позавчера утром. Всю потеху пропустил. Должно быть, новости догонят меня до полудня.
— И… только новости, никто больше?
— Поживем — увидим. — Он подумал и нерешительно добавил: — Вам бы переодеться, миледи. А то вон та надпись здоровенными черными буквами прямо над нагрудным карманом — «Форкосиган Э.» — выдает вас с головой.
Пристыженная Корделия окинула взглядом куртку от черной полевой формы Эйрела.
— Да и ливрея милорда бросается в глаза не хуже флага на флагштоке, — прибавил Кли, оглянувшись на Ботари. — Но если переоденем вас как надо, у нас будет шанс уехать. Чуть погодя я посмотрю, что можно будет сделать.
Корделия совсем обмякла, живот в предчувствии отдыха многозначительно заныл. Убежище. Но чего оно будет стоить тем, кто его предоставит? — Вам грозит опасность из-за того, что вы нам помогаете?
Клочковатая седая бровь приподнялась. — Быть может. — И судя по тону, вопрос был закрыт.
Она измучилась думать об одном и том же. Нужно срочно на что-то переключиться, если она хочет быть полезной своим спутникам, а не навлекать на них новую опасность.
— Эти ваши жевательные листья. Они бодрят, как кофе?
— О, куда лучше кофе, миледи.
— А можно мне немножко? — Она невольно понизила голос, застеснявшись; быть может, просьба эта чересчур личная?
Кли расплылся в ироничной усмешке. — Только деревенщины вроде меня, жуют листья, миледи. А хорошенькие фор-леди из столицы ни за что не станут пачкать ими свои жемчужные зубки.
— Я не хорошенькая, не леди и не из столицы. А за чашку кофе я сейчас убить готова. Так что я рискну.
Кли бросил поводья на шею своей ровно бредущей лошади, полез в карман синей/серой куртки и достал кисет. Не слишком чистыми пальцами он отломил кусочек плитки и протянул Корделии.
Мгновение она глядела с сомнением на темную лиственную массу на своей ладони. «Никогда не бери незнакомой органики в рот, пока ее не проверят в лаборатории». Она кинула кусочек в рот. Листья были спрессованы в брикет с помощью небольшого количества кленового сиропа, но после того, как слюна унесла первую ошеломляющую сладость, вкус оказался вяжущим и с приятной горчинкой. Он словно смыл изо рта скопившийся за ночь налет и принес настоящее облегчение. Корделия выпрямилась.
Кли поглядел на нее изумленно. — Так кто вы такая, инопланетница и не-леди?
— Я была астрокартографом. Потом капитаном экспедиции. Затем солдатом, военнопленной, беженкой. Потом — женой и матерью. А кем я стану дальше — не знаю, — призналась она честно, но неразборчиво, потому что рот был набит листьями. «Боже, только не вдовой».
— Матерью? Я слышал, что вы ждали малыша, но… разве вы его не потеряли из-за солтоксина? — Он недоуменно поглядел на ее талию.
— Не совсем. Он еще может побороться за жизнь. Хотя шансы такие неравные: весь Барраяр против него одного… Он родился преждевременно. С помощью хирургической операции. — Она решила, что про маточный репликатор объяснять не стоит и пытаться. — Он в Имперском госпитале. В Форбарр-Султане. И все, что я знаю: столица захвачена мятежными войсками Фордариана…
Она вздрогнула. Лаборатория Ваагена засекречена, она не должна привлечь ничьего внимания. С Майлзом все хорошо, хорошо, хорошо. Единственной трещинки в броне уверенности хватит, чтобы ее истерика выплеснулась наружу. Эйрел… он-то о себе позаботится. Ну, как же его смогли так застать врасплох? Нет сомнения, СБ заражена изменой. Там нельзя доверять никому. И где сейчас Иллиан? Не может выбраться из Форбарр-Султаны? Или он — предатель, человек Фордариана? Нет… В бегах, скорее всего. Или в изоляции. Как Карин. Как Падма и Элис Форпатрилы. В бегах наперегонки со смертью…
— До госпиталя никому дела нет, — заметил Кли, наблюдая за ее лицом.
— Я… да, верно.
— А зачем вы приехали на Барраяр, инопланетница?
— Хотела иметь детей. — Безрадостный смешок сорвался с ее губ. — У вас есть дети, Кли-почтовик?
— Нет, насколько я знаю.
— Мудрый человек.
— Ох… — выражение лица у него стало отрешенным. — Не знаю. С тех пор, как умерла моя старуха, никто меня не беспокоит. Знавал я людей, у которых из-за собственных детей были сплошные неприятности. Эзар. Петр. Только не знаю, кто зажжет приношение на моей могиле. Племянница, наверное.
Корделия покосилась на Грегора, прислушивающегося к разговору с седельной сумки. Мальчик уже подносил огонь к гигантскому поминальному костру Эзара; его руку в тот момент поддерживал Эйрел.
Дорога пошла в гору. Четыре раза Кли съезжал на боковые тропки, пока Корделия, Ботари и Грегор пережидали вне пределов видимости. Из третьей отлучки он вернулся с узлом, где оказались старая юбка, пара поношенных штанов и немного овса для усталых лошадей. Корделия, которой так и не удалось согреться, натянула юбку прямо поверх старых бетанских брюк. Ботари сменил свои приметные коричневые с серебряным лампасом форменные брюки на горские обноски. Штаны оказались ему слишком коротки, не доходя до лодыжек и придавая зловещий вид пугала. Мундир Ботари и черная куртка Корделии были свернуты и отправились в одну из пустых седельных сумок. Проблему с потерянной сандалией Грегора Кли решил просто: снял с него вторую и разрешил идти босиком; слишком дорогой костюмчик мальчика скрыла огромная мужская рубашка с закатанными рукавами. Мужчина, женщина и ребенок — изможденная семейка горских оборванцев.
Они добрались до перевала Эйми и начали спускаться вниз. На обочине дороги Кли то и дело поджидали местные; им он передавал сообщения устно, причем умудрялся отбарабанить запомненное, как показалось Корделии, слово в слово. Почтовик раздавал бумажные конверты и дешевые звуковые диски, на который голос искажался до металлического тембра и был почти неразличим. Дважды он задерживался прочесть письмо вслух, поскольку получатель был неграмотен, а один раз за письмом пришел слепой, которого вела маленькая девочка. Каждый встречный заставлял Корделию дергаться. «Не предаст ли нас этот тип? За кого нас приняла эта женщине? Хорошо, что хоть слепой не может нас описать…»
Ближе к сумеркам, вернувшись из очередной отлучки, Кли оглядел молчаливый, залитый темнотой пустой лес и заметил: — Что-то людно здесь…
Видимо, нервы Корделии были натянуты до предела, раз она не нашла в этом парадоксальном заявлении ничего странного.
Кли с беспокойством в нее смотрелся: — Выдержите еще четыре часа, миледи?
«Или что? Сидеть у грязной лужи и рыдать, пока нас не поймают?» Корделия, до того присевшая на бревно в ожидании проводника, с трудом поднялась на ноги. — Зависит от того, что нас ждет в конце этих четырех часов.
— Мой дом. Обычно эту ночь я провожу у племянницы, тут близко. С развозкой почты до него добираться еще часов десять, но если мы поедем туда напрямую, хватит четырех. А к утру я успею вернуться сюда же и поеду дальше как ни в чем не бывало. Там действительно тихо. И никто не заметит.
Что, интересно, значит это «напрямую»? Но Кли совершенно прав: их спасение в безвестности, в незаметности. Чем скорее они скроются с чужих глаз, тем лучше. — Ведите, майор.
Четыре часа оказались шестью. Уже незадолго до цели у Ботари захромала лошадь; он спешился и повел ее в поводу. Животное спотыкалось и трясло головой. Корделия тоже пошла пешком, чтобы дать отдых натертым икрам, согреться и не заснуть в леденящей темноте. Грегор задремал и, свалившись, разревелся, зовя маму, но потом снова заснул, когда Кли усадил его перед собой и обнял покрепче. Последний подъем окончательно измотал Корделию: дыхания не хватало, сердце бешено колотилось, хоть она и висла на стремени Розы, чтобы было легче идти. Лошади двигались точно артритные старухи, спотыкаясь и ковыляя; лишь врожденное стадное чувство заставляло их держаться за выносливой пегой лошадкой Кли.
Подъем внезапно перешел в резкий спуск; они перевалили через кряж и спускались в широкую долину. Лес, перемежаемый участками горного луга, сделался реже и неровнее. Наконец-то пространство раздвинулось в стороны вокруг Корделии с истинно горным размахом. Здесь были пятна темноты, безбрежные, как морской залив, и огромные скалы, молчаливые, словно вечность. Когда Корделия подняла лицо к небу, на него опустились и растаяли три снежинки.
На опушке какой-то рощицы Кли остановился. — Приехали, ребята.
Корделия в каком-то полусне занесла Грегора в крошечную хижину, на ощупь нашла путь к кровати и уложила мальчика. Когда она укрывала его одеялом, он захныкал во сне. Корделия стояла возле кровати столбом, пошатываясь, совершенно отупев, пока в последнем проблеске сознания не сообразила скинуть с ног тапочки и забраться в постель. Ноги у малыша были холодные, как у трупа в криокамере. Она прижимала его ступни к своему телу, согревая, и постепенно он перестал дрожать и крепко уснул. Корделия смутно осознала, что кто-то — Кли? Ботари? — разжигает огонь в очаге. Бедняга Ботари, он не спит так же давно, как и она сама. В каком-то армейском смысле он — ее подчиненный; значит, она должна проследить, чтобы он был сыт, чтобы у него не были стерты ноги, чтобы он выспался… должна, должна…

* * *

Корделия проснулась внезапно и лишь затем поняла, что вспугнул ее ото сна Грегор: он сидел на постели рядом, и тер глаза, не понимая, где он. Сквозь пару грязных окошек по обе стороны деревянной двери лился свет. В этой лачуге, или хижине — две стены были из уложенных одно на другое цельных бревен — была всего одна комната. Напротив был очаг из серого камня, и на нем, на решетке над раскаленными углями, стояли чайник и котелок под крышкой. Корделия напомнила себе, что на этой планете дерево означает бедность, а не богатство. Вчера они миновали по меньшей мере десять миллионов деревьев.
Корделия села, охнув от боли в мышцах, и вытянула ноги. Кровать представляла собой натянутую на раму веревочную сетку, поверх которой был брошен набитый соломою матрац и пуховая перина. В этом гнездышке им с Грегором было по крайней мере тепло. В комнате пахло пылью, к которой примешивался приятный запах древесного дыма.
На крыльце раздалось буханье тяжелых сапог, и Корделия в приступе внезапной паники стиснула ладошку Грегора. Она не может бежать… а эта черная чугунная кочерга — неравное оружие против парализатора или нейробластера. Но это оказался всего лишь Ботари. Вместе с ним в дверь ворвался свежий воздух с улицы. Грубого покроя бурую куртку он, должно быть, позаимствовал у Кли, судя по тому, как торчали из рукавов его костлявые запястья. Он легко сойдет за горца, если только будет помалкивать — выговор у него городской.
Ботари кивнул: — Миледи. Сир. — Опустившись на колени у очага, он заглянул под крышку котелка и проверил, насколько горяч чайник, поведя в нескольких сантиметрах над ним сложенной «лодочкой» здоровенной ладонью. — Есть каша и сироп, — сказал он. — Кипяток. Травяной чай. Сухофрукты. А масла нет.
— Что слышно? — Корделия потерла лицо, просыпаясь, и спустила ноги с кровати, намереваясь совершить набег на упомянутый травяной чай.
— Ничего особенного. Майор дал своей лошади передохнуть и выехал до рассвета, чтобы уложиться в расписание. С тех пор все тихо.
— А вы хоть поспали?
— Пару часов, наверное.
С чаем пришлось повременить — прежде Корделии нужно было отвести императора вниз по склону, где у Кли была уборная. Грегор наморщил нос и с опаской посмотрел на сиденье, рассчитанное на взрослых. Возле крыльца нашелся помятый металлический тазик; Корделия присмотрела, чтобы Грегор вымыл над ним руки и лицо.
Когда Корделия умылась и вытерла лицо, глаза у нее прояснились, и она увидела, какой потрясающий вид открывается с крыльца. Под ними расстилалась половина форкосигановского округа: бурые предгорья, а ниже — зеленые и желтые пятна возделанных земель.
— Наше озеро вон там? — спросила Корделия, показав на серебристый отблеск возле дальних холмов, почти на пределе видимости.
— Кажется, да, — согласился Ботари, щурясь.
Так далеко, если добираться второпях и пешком. И так пугающе близко, если лететь на флайере… Что ж, по крайней мере отсюда видно, кто приближается.
Горячая каша с сиропом, поданная на выщербленной белой тарелке, оказалась восхитительной на вкус. Корделия с жадностью принялась хлебать травяной чай, только сейчас сообразив, что обезвоживание организма достигло опасных пределов. Она попыталась уговорить попить и Грегора, но вяжущий привкус чая тому не понравился. Ботари готов был сгореть со стыда из-за того, что не в силах извлечь молоко прямо из воздуха по прямому приказу своего императора. Корделия вышла из положения, подсластив чай сиропом; в таком виде Грегор на него согласился.
К тому времени, как они доели, вымыли немногочисленные приборы и тарелки и выплеснули грязную воду через перила, осеннее солнце уже достаточно прогрело крыльцо, чтобы на нем можно было сидеть.
— Почему бы вам не пойти в постель, сержант? Я посторожу. Э-э… Кли не намекнул, что нам делать, если без него к нам на голову свалятся незваные гости? Похоже, дальше нам бежать некуда?
— Не совсем так, миледи. Здесь есть пещеры, вон за той рощицей. Старое убежище партизан. Кли водил меня туда ночью показать вход.
Корделия вздохнула. — Что ж. Поспите, сержант, вы нам понадобитесь позже.

* * *

Корделия поставила деревянный стул на солнышке и уселась отдохнуть, но отдыхало лишь тело, а не разум. Она все время напрягала глаза и слух, ожидая отдаленного воя моторов флайера или тяжелого аэрокара.
Она соорудила Грегору самодельную обувку из тряпок, и тот принялся бродил вокруг, все разглядывая и изучая. Вместе они сходили под навес навестить лошадей. Конь сержанта все еще хромал, а Роза старалась не шевелиться, но у них было сено и вода из ручейка, протекавшего у края загона. Вторая лошадь Кли, поджарая и ухоженная гнедая, спокойно стерпела вторжение новичков и лишь слегка прихватывала Розу зубами, когда та посягала на ее край стожка.
Когда солнце миновало зенит, Корделия с Грегором уселись на крыльце, теперь уже окончательно теплом. В пустой долине было тихо, только ветерок шумел в ветвях, да храп Ботари доносился аж сквозь стены хижины. Решив, что они окончательно успокоились и обстановка располагает, Корделия наконец осмелилась расспросить Грегора — единственного очевидца! — о столичных событиях. Ничего особо полезного она не узнала; пятилетний Грегор видел многое, но не понимал смысла и причин. Корделия с сожалением призналась себе, что у нее, взрослой и супруги Регента, та же проблема.
— Пришли солдаты. Полковник сказал нам с мамой, чтобы мы шли с ним. Вошел один из наших оруженосцев. Полковник в него выстрелил.
— Из парализатора или из нейробластера?
— Нейробластер. Голубой огонь. Он упал. А нас повели в Мраморный Дворик. Там были аэрокары. А потом прибежал капитан Негри, и с ним его солдаты. Какой-то солдат меня схватил, и мама схватила, и у меня сандалик не выдержал. Остался у мамы в руке. Надо было мне получше застегнуть его утром. Тогда капитан Негри выстрелил в солдата, который меня держал, а другие солдаты стали стрелять в капитана Негри…
— Из плазмотронов? Вот когда его так сильно обожгло? — спросила Корделия. Она постаралась, чтобы ее голос звучал совершенно спокойно.
Грегор молча кивнул. — А потом солдаты схватили маму — другие, не те, что с Негри. Капитан Негри схватил меня и побежал. Мы бежали по туннелям, под дворцом, и пришли в гараж. Сели в флаер и полетели. В нас стреляли. Капитан Негри все время говорил мне, чтобы я замолчал, чтобы сидел тихо. Мы летели и летели, и он все повторял, чтобы я сидел тихо, но я ведь так и делал! А потом мы приземлились у озера. — Грегор снова начал дрожать.
— М-м… — Как ни прост был рассказ Грегора, но Корделия словно воочию увидела замешательство Карин и ее обычно безмятежное лицо, искаженное криком ярости и ужаса, когда из ее рук вырвали сына, в таких муках рожденного для Барраяра. От всего, чем она владела — ненадежного, иллюзорного, — осталась одна сандалия. Итак, Карин у Фордариана. В каком качестве? Заложницы? Жертвы? Жива ли она?
— А с мамой все хорошо?
— Конечно. — Корделия неуютно поерзала. — Она очень важная госпожа. Они не сделают ей ничего плохого. — «До тех пор, пока им этого не понадобится».
— Она плакала.
— Конечно.
Такой же узел страха скрутился сейчас и в животе у Корделии. Картина, которую она гнала от себя весь вчерашний день, вспыхнула перед глазами. Сапоги, вышибающие дверь секретной лаборатории. Столы опрокинуты пинком. Никаких лиц, только сапоги. Приклады смахивают со стеллажей хрупкую лабораторную посуду и компьютерные датчики. Месиво осколков на полу. Маточный репликатор открывают одним грубым рывком, вспарывают стерильные мембраны, вываливают содержимое влажной кучей на плитки пола… младенца даже не придется хватать за ножки, чтобы традиционным образом разбить ему голову о ближайшую бетонную стену. Майлз такой крошечный, что на него достаточно наступить сапогом и расплющить в кашу… Она со всхлипом втянула воздух.
«Майлз цел и невредим. В безвестности, как и мы. Мы такие крохотные, сидим так тихо и мы в безопасности. Молчи, малыш». Она крепко обняла Грегора.
— Мой маленький сынок тоже в столице, как и твоя мама. А ты со мной. Мы будем друг за другом присматривать. Обещаю.

* * *

После ужина, когда Кли так и не появился, Корделия попросила: — Покажите мне пещеры, сержант.
Под каминной полкой у Кли хранилась коробка люминофоров. Ботари переломил один и повел Корделию с Грегором в лес по едва заметной каменистой тропке. Страшноватый из него получился блуждающий огонек, подумала Корделия, глядя на яркий зеленоватый огонь, сочащийся из трубочки меж его пальцев.
Судя по всему, когда-то площадку перед самой пещерой расчищали, но теперь ее почти скрыла молодая поросль. Сам вход оказался отнюдь не тайным лазом, а зияющей черной дырой, высотой в два роста Ботари и такой широкой, что туда мог бы въехать флайер. Сразу за входом свод поднимался, а стены раздвигались, образуя пыльный зал. Там могли устраиваться на стоянку целые отряды, как и случалось в прошлом, судя по древнему мусору. В камне были выдолблены спальные ниши, стены покрывали надписи — имена, инициалы, даты и нецензурные комментарии.
В центре было сложено кострище, а в своде прямо над ним — почерневшая дыра, некогда бывшая дымоходом. Перед мысленным взором Корделии точно столпились призраки горцев-партизан: они ели, шутили, сплевывали лиственную жвачку, чистили оружие, планировали следующий набег… Появлялись и исчезали разведчики-рейнджеры — призраки даже среди призраков, — доставляя кровью добытую информацию своему молодому генералу, расстелившему карту вон на том плоском камне…
Корделия помотала головой, стряхивая видение, взяла люминофор и пошла обследовать проемы. Из пещеры вели по меньшей мере пять проходимых путей, и три из них несли следы использования.
— Кли не сказал, куда они ведут и где выходят на поверхность, сержант?
— Вообще-то нет, миледи. Он только упомянул, что ходы тянутся в глубь горы на много километров. Он опаздывал и очень спешил.
— А вертикальная это система или горизонтальная, он не говорил?
— Простите, миледи?
— Все туннели на одном уровне или есть неожиданные резкие перепады высоты? Тупиков много? Куда мы должны идти? Тут есть подземные реки?
— По-моему, он хотел сам вести нас внутрь, если потребуется. Начал было объяснять, но потом сказал, что это слишком сложно.
Корделия наморщила лоб, взвешивая все варианты. Во время обучения в Астроэкспедиции ее знакомили со спелеологией, немного, но достаточно, чтобы приобрести уважение к таящимся в этом занятии опасностям. Колодцы, обрывы, трещины, лабиринты пересекающихся проходов, а здесь к ним добавлялись неожиданное выпадение осадков и водные потоки — вещь, о которой на Колонии Бета просто не думаешь. Прошлой ночью шел дождь. Приборы мало помогают при поисках заблудившихся в пещерах исследователей. Да и чьи приборы? Если эта система как сложна, как утверждает Кли, она способна поглотить сотни спасателей…
Тут ее нахмуренная задумчивость сменилась медленной улыбкой. — Сержант, давайте-ка расположимся тут на ночь.

* * *

Грегору в пещере понравилось, особенно когда Корделия рассказала ему ее историю. Он носился по всему залу, шепотом разыгрывая сам с собой какие-то военные истории в сопровождении звуков «Бах, бах, бах!», залезал во все ниши и даже пытался читать вслух ругательства, выцарапанные на стенах. Ботари разжег в костровой яме небольшой огонь и расстелил для Грегора с Корделией одеяло, а на себя взял ночное дежурство. Корделия достала еще одно походное одеяло и завернула в него сухие припасы, сделав узел, который легко можно было бы ухватить; узел она положила возле входа. Черную форменную куртку с надписью «Форкосиган Э.» она живописно разложила в нише, словно ее подстелили, чтобы посидеть на холодном камне, и позабыли, встав. Наконец, Ботари привел бесполезных, охромевших лошадей, оседлал, взнуздал и привязал у самого входа.
Пока сержанта не было, Корделия зашла в самый широкий проход и, пройдя метров двести, обронила почти догоревший люминофор туда, где с десятиметрового обрыва спускалась вниз веревка. Веревка была из натурального волокна, древняя и ветхая. Корделия решила не проверять ее на прочность.
— Я не совсем понимаю, миледи, — заметил Ботари. — Лошади стоят у входа — всякий, кто их увидит, обнаружит это место и будет знать, куда мы делись.
— Обнаружит это место — да, — согласилась Корделия. — А знать, куда мы делись, — нет. Потому что без Кли я ни в коем случае не потащу Грегора вниз в этот лабиринт. Но лучший способ сделать вид, что мы были здесь, это действительно провести тут какое-то время.
Наконец- то в бесстрастном взгляде Ботари вспыхнул огонек понимания. Он огляделся, посмотрел на пять чернеющих на разной высоте туннелей. — А-а!
— Это значит, что нам надо найти настоящее убежище. Где-нибудь в лесу, там, откуда мы можем напрямую выйти к тропе, по которой нас вчера привел Кли. Жаль, что мы не сделали этого, пока было светло.
— Понимаю, о чем вы, миледи. Схожу, разведаю.
— Будьте так добры, сержант.
Подхватив собранный Корделией дорожный узел, Ботари исчез в сумерках между деревьями. Корделия укутала Грегора одеялом, а сама устроилась снаружи, среди валунов возле устья пещеры, чтобы следить за окрестностями. Ей было видно всю долину, простиравшуюся ниже макушек деревьев, и можно было различить крышу хижины. Сейчас из трубы дыма не шло. Их костер в пещере ни один термосенсор не уловит издалека за толщей камня, но запах дыма разошелся в холодном воздухе, и тот, кто случится поблизости, сможет его учуять. Корделия выглядывала в небе движущиеся огоньки, пока звезды не начали расплываться в слезах, навернувшихся на глаза от напряжения.
Ботари вернулся очень нескоро. — Я нашел одно местечко. Перейдем туда прямо сейчас?
— Не сейчас. Может, еще Кли появится. — «Первым».
— Тогда ваша очередь поспать, миледи.
— О, да. — Вечерняя нагрузка не до конца изгнала из ее мускулов молочную кислоту усталости. Оставив Ботари сидеть под звездами на известняковом склоне, точно сторожевую горгулью, сама Корделия забралась внутрь, под одеяло к Грегору. И наконец уснула.

* * *

Корделия проснулась, когда сероватый рассвет превратил вход в белесый туманный овал. Ботари вскипятил чаю, и они разделили по-братски оставшиеся со вчерашнего вечера холодные куски подовой лепешки и горстку сухофруктов.
— Я могу еще подежурить, — вызвался Ботари. — Все равно я плохо сплю без лекарств.
— Лекарств? — переспросила Корделия.
— Ага. Мои таблетки остались в Форкосиган-Сюрло. Я уже чувствую, что разница есть. Все видится четче.
Корделия впилась зубами в неожиданно комковатый хлеб и запила его глотком горячего чая. Были ли эти психотропные препараты действительно лечением или просто плацебо, назначенным из политических соображений? — Дайте мне знать, если у вас будут трудности, сержант. Любые трудности, — осторожно попросила она.
— Не так все плохо. Просто труднее уснуть. Они подавляли сны. — Ботари допил чай и побрел обратно на свой пост.
Корделия сознательно не стала прибираться на месте их стоянки. Только сводила Грегора к ближайшей речушке умыться. Да, теперь от них всех точно несло истинно горским ароматом. Вернувшись в пещеру, Корделия легла на одеяло прикорнуть. Надо бы вскоре предложить Ботари подменить его. Ну, где же ты, Кли…
Напряженный низкий голос Ботари раскатился по пещере эхом. — Миледи. Сир. Пора уходить.
— Кли?
— Нет.
Корделия перекатилась, вскочила на ноги, движением ноги забросала еще тлеющие угли — кучку сырой земли она приготовила заранее, — схватила Грегора и потащила его к выходу. У мальчика был испуганный, больной вид. Ботари разнуздал лошадей и побросал уздечки на кучу вещей рядом с седлами. Корделия на мгновение приостановилась, кинула быстрый взгляд поверх крон деревьев. Перед хижиной Кли приземлился флаер. Два солдата в черном встали справа и слева от машины, третий скрылся под навесом крыльца. Издалека донеслось еле слышное хлопанье распахнутой пинком двери. В машине только солдаты — ни местных проводников, ни пленных не видно. И никаких следов Кли.
Они побежали сквозь лес; Ботари посадил Грегора на закорки. Роза попыталась было увязаться за ними, и Корделия отчаянно замахала и зашипела на нее, отпугивая: — Кыш! Прочь, ты, глупая скотина! — Лошадь нерешительно помедлила и побрела обратно к своему охромевшему приятелю.
Они бежали через лес ровно, без паники. Ботари заранее наметил маршрут, где их бы скрывали скалы или деревья и где были бы проточены водой естественные ступени. Вверх, вниз… и только Корделия поняла, что ее легкие вот-вот разорвутся и по ошметкам на камнях их точно выследят, как Ботари скрылся за неровным каменным обрывом.
— Сюда, миледи!
Ночью Ботари отыскал тонкую, почти горизонтальную расщелину в скале, полуметра высотой и трех — глубиной. Закатившись туда вслед за Ботари, Корделия обнаружила, что выемка защищена сплошным камнем со всех сторон, кроме входа, и подход к ней полускрыт упавшей глыбой. Одеяла и припасы были уже разложены внутри.
— Неудивительно, — выдохнула Корделия — что цетагандийцам в этих горах пришлось несладко. — Сейчас, чтобы их обнаружить, термосенсор пришлось бы нацелить точно на отверстие с высоты двадцати метров над поверхностью. И повсюду вокруг были сотни точно таких же расщелин.
— Что еще лучше, — Ботари извлек из свернутой скатки старинный, еще оптический, бинокль, который откопал в хижине Кли, — нам их видно.
Бинокль представлял собой просто две скользящие трубки со стеклянными линзами, пассивно собирающие, а не усиливающие, свет. Должно быть, изделие еще времен Изоляции. Он давал слишком слабое по современным меркам увеличение, не имел ни инфракрасного, ни ультрафиолетового диапазона, ни даже импульсного дальномера — а, значит, никаких батарей, утечка энергии из которых видна на сканере. Лежа на животе и уткнувшись подбородком в камни, Корделия могла разглядеть вход в пещеру — по другую сторону оврага, на склоне, который венчал острый, как бритва, хребет. — Теперь нам надо сидеть тихо-тихо, — предупредила она, и бледный Грегор сжался в комочек.
Вооружившись сканером, люди в черном наконец-то обнаружили лошадей, хотя эти поиски заняли чуть ли не целую вечность. Потом они нашли вход в пещеру. Крошечные фигурки принялись возбужденно жестикулировать, бегать туда и сюда и в конце концов вызвали флаер, который приземлился у пещеры, с треском ломая кустарник. Внутрь ушло четверо; вышел, в конце концов, один. Через какое-то время приземлился еще один флаер. Потом прилетел фургон-подъемник, из которого высыпал целый взвод. Зев горы поглотил всех. Потом добавился еще один фургон, и из него вынесли и установили прожектора, переносной генератор, комм-связь.
Корделия устроила для Грегора гнездышко из скатки и время от времени давала ему кусочек чего-нибудь съесть или попить из бутылки. Ботари растянулся на спине прямо на камне, свернув и подложив себе под голову самое тонкое одеяло; казалось, ему вполне удобно. Пока он дремал, Корделия осторожно подсчитывала, как расчет число охотников. К полудню вглубь ушло человек сорок, и не один пока не вышел на поверхность.
Двоих вывезли наружу пристегнутыми к гравиносилкам, загрузили в машину скорой помощи, и та улетела прочь. Из-за скученности один флаер неудачно приземлился, опрокинулся, покатился по склону и врезался в дерево. Понадобились новые люди: вытаскивать его, переворачивать и чинить. К сумеркам общая суматоха втянула в себя уже человек шестьдесят. Целая рота сейчас здесь, а не в столице; ищет их вместо того, чтобы преследовать других беглецов или охотиться за секретами Имперского госпиталя… конечно, этого недостаточно, чтобы что-то изменить.
Это только начало.
В сумерках Корделия, Ботари и Грегор выскользнули из расщелины, осмотрелись, чисто ли в ущелье, и молча двинулись через лес. К тому моменту, как они дошли до опушки и выбрались на тропу Кли, уже почти стемнело. На перевале Корделия оглянулась. Место возле устья пещеры было отмечено поисковыми прожекторами, свет которых бил вверх через ночной туман. Было слышно завывание прибывающих и улетающих флайеров.
Они перевалили через гребень и заскользили вниз по тому самому склону, который чуть не прикончил Корделию два дня назад, когда она едва поднималась, вися на стремени Розы.
Отшагав по тропе добрых пять километров, Ботари вдруг резко затормозил на каменистом и безлесном участке. — Ш-ш. Слышите, миледи?
Голоса. Мужские голоса, не слишком далеко отсюда, но странно глухие. Корделия вгляделась в темноту — нет, ни одного огонька не двигалось… Вообще никакого шевеления в темноте. Все трое притаились возле тропы, всматриваясь и вслушиваясь изо всех сил.
Ботари, крадучись, двинулся вперед, склонив голову и ориентируясь на звук. Несколько секунд спустя Корделия с Грегором осторожно последовали за ним. Корделия увидела, что Ботари опустился на колени у полосатого скального разлома. Он жестом подозвал ее поближе.
— Тут отдушина, — шепотом сообщил он. — Послушайте.
На этот раз голоса слышались яснее: резкие модуляции, злые гортанные выкрики, подкрепленные ругательствами на двух или трех языках.
— Черт, я точно знаю, что мы свернули налево на третьей развилке.
— Не на третьей, а на четвертой.
— Мы опять пересекли речку.
— Это была не та долбанная речка, собаки! 
— Лейтенант, вы идиот!
— Не забывайтесь, капрал!
— Люминофора на час не хватит. Смотри, уже тускнеет.
— Так не тряси его, кретин! Когда он горит ярче, то быстрее сгорает.
— Дай сюда…!
Оскаленные зубы Ботари сверкнули в темноте. Первый раз за несколько месяцев, когда Корделия увидела на его лице улыбку. Он молча откозырял ей. И они на цыпочках удалились в дендарийскую ночь.
Уже на тропе сержант глубоко вздохнул. — Эх, была бы у меня граната швырнуть в эту отдушину…! Их поисковые отряды обстреливали бы друг друга до следующей недели.

Глава 13

Спустя четыре часа пути из темноты возникла хорошо различимая даже в ночи черная с белым лошадь. Кли казался лишь темным силуэтом на ее спине, но его характерный острый профиль и потрепанную шляпу нельзя было спутать ни с чем.
— Ботари! — выпалил Кли. — Живы! Благодарение богу.
Голос Ботари был бесстрастен. — Что с вами стряслось, майор?
— В доме, куда я привез почту, я чуть было не попался в лапы фордариановскому взводу. Они и вправду собрались прочесать эти горы дом за домом. И каждого встречного накачивают фаст-пентой. Должно быть, завозят ее сюда бочками.
— Мы ждали вас прошлой ночью, — сказала Корделия, стараясь, чтобы это не прозвучало обвинением.
Фетровая шляпа качнулась — это Кли поздоровался с ними усталым кивком. — Я бы приехал, если бы не чертов патруль. Я не мог допустить, чтобы они меня допросили. Поэтому заметал за собою след целые сутки, а мужа племянницы послал за вами. Он добрался до моего дома к утру и вернулся со словами, что там фордариановских солдат. Я уж думал, все пропало. Но когда они и к темноте отсюда не тронулись, я приободрился. Ведь будь вы уже у них в руках, зачем искать дальше? И я решил, что стоит мне сюда самому наведаться и посмотреть собственными глазами. Но встретить вас я и не надеялся.
Кли развернул лошадь, направив ее вниз по дороге. — Давайте мне мальчика сюда, сержант.
— Я его сам понесу. А вы лучше подвезите миледи. Она вот-вот свалится.
И то правда. Корделия была до такой степени измучена, что шагнула к лошади охотно. Ботари и Кли вместе подсадили ее наверх, и Корделия, широко расставив ноги, умостилась за седлом, на теплом лошадином крестце. Они двинулись в путь. Корделия вцепилась в шинель почтальона.
— А с вами что приключилось? — спросил в свою очередь Кли.
Корделия предоставила рассказ сержанту. Краткие и отрывистые фразы, которыми он изъяснялся обычно, теперь сделались совсем лаконичными — Ботари берег дыхание, потому что быстро шагал, неся на закорках Грегора. Когда он дошел до рассказа, как они подсушивали у отдушины, Кли хохотнул и тут же прикрыл рот ладонью. — Да им отсюда и за несколько недель не выбраться! Славная работа, сержант!
— Это леди Форкосиган догадалась.
— Да ну? — Кли извернулся, чтобы кинуть взгляд на отчаянно цепляющуюся за его пояс Корделию.
— Кажется, и Эйрел, и Петр считают, что отступление — удачный маневр, — объяснила она. — И я подозреваю, что силы Фордариана ограничены.
— Вы мыслите как солдат, миледи. — В голосе Кли прозвучала похвала.
Корделия расстроенно поморщилась. Страшноватый комплимент. Последнее, чего ей хотелось, — это начать мыслить по-военному, играть в их игру по их правилам. Но этот психоделический военный взгляд на мир ужасно заразителен, если погрузиться в него с головой, как она сейчас. «Как долго мне удастся держаться на грани?» 
Этой ночью Кли вел их незнакомыми дорогами еще два часа. В предрассветной темноте они вышли к дому, точнее, к хижине. Она была примерно такой же постройки, что и жилище Кли, только побольше, с пристройками, выросшими одна на другой. В окне разгорелся скудный огонек самодельной свечки.
Старуха в куртке поверх ночной рубашки и со спускающейся по спине седой косой открыла им дверь и жестом пригласила в дом. Старик — но помоложе Кли — повел лошадь куда-то в сторону, под навес. Кли направился было за ним.
— Здесь безопасно? — ошеломленно поинтересовалась Корделия. «И где это здесь?»
Кли пожал плечами. — Этот дом уже обыскивали позавчера. Перед тем, как мой свояк уехал. Проверили и убедились, что тут чисто.
Старуха недовольно хмыкнула, припомнив этот обыск.
— Им еще пещеры осматривать придется, и хутора не все проверены, и в озере пока ищут, так что по второму кругу они пойдут нескоро. Я слышал, они навезли к озеру кучу всякого оборудования. Здесь так же безопасно, как и в любом другом месте. — И Кли пошел за лошадью.
«Точнее, столь же опасно, как любое другое».
Ботари уже скинул сапоги. Ноги у него были в скверном состоянии. Ее собственные — в ужасном: стерты до крови, тапочки превратились в хлам. От тряпичных обмоток Грегора и следа не осталось. Хоть Корделии случалось раньше делать переходы и подлинней, но никогда она не была на таком пределе истощения: усталость была в крови, в костях. Как будто оборванная беременность высосала из нее саму жизнь, чтобы передать другому. Так что она позволила отвести себя в дом, накормить хлебом с сыром и молоком и уложить в боковой комнатушке на узкую кровать — напротив устроили Грегора. Она поверила в безопасность на эту ночь, как барраярские дети верят в приходящего на Зимнепраздник Деда Мороза: «это правда, потому что этого так отчаянно хочется».
На следующий день из леса появился оборванный десятилетний мальчишка на гнедой лошадке Кли; он ехал без седла и с одной веревочной уздечкой. На это время Кли велел Ботари, Корделии и Грегору спрятаться. Он расплатился с пареньком парой монет, а Соня, престарелая племянница Кли, прибавила к ним сверток со сладкими лепешками и отправила восвояси. Грегор тоскливо подглядывал за уезжающим мальчиком из-за уголка занавески.
— Сам я домой заехать не рискнул, — объяснил майор Корделии. — У пещер уже три фордариановских роты. — Какая-то мысль заставила его хрипло рассмеяться. — А паренек-то знает только, что старый почтальон заболел и ему нужна сменная лошадь.
— Но они же не допрашивали с фаст-пентой ребенка?
— Именно допрашивали.
— Да как они посмели!
Почерневшие губы Кли сложились в сочувственной улыбке; он оценил ее негодование. — Если Фордариан не получит Грегора, его затея обречена. И он это знает. Поэтому осмелится почти на все. — Он помолчал. — Вы бы радовались, что фаст-пента пришла на смену пытке, а?
Муж племянницы помог Кли оседлать гнедую и навьючить на нее сумки с почтой. Почтальон поправил шляпу и вскарабкался в седло.
— Если я нарушу расписание, генерал не сможет связаться со мною, — объяснил он. — Пора ехать, я и так опаздываю. Но я вернусь. А вы с мальчиком побольше сидите в доме и не показывайтесь на глаза, миледи. — Лошадь затрусила в облетевший осенний лес, быстро сливаясь с красно-бурым местным кустарником.
Последний совет Кли Корделия исполнила с легкостью. Четыре дня подряд она почти не вставала с кровати. Унылая тишина множества часов проходила, как в тумане; к ней вернулась та жуткая усталость, которую она испытывала после операции по переносу плаценты и ее почти фатальных осложнений. Развлекаться беседой не удавалось; горцы оказались такими же неразговорчивыми ребятами, как Ботари. Корделия подумала, что свою роль играет и угроза фаст-пенты. Меньше знаешь — меньше можешь выболтать. Старая Соня поглядывала на Корделию с любопытством, но вопросов, кроме «Есть хотите?», не задавала. Корделия даже ее фамилии не знала.
Ванна. Корделия приняла ее один раз и больше просить не решилась. Старики весь день таскали и грели воду, чтобы ее хватило вымыться им с Грегором. И приготовление нехитрой еды требовало здесь столь же тяжких трудом. Никакого «Потяните за язычок, чтобы согреть содержимое». О, технология, лучший друг женщины! Не считая тех случаев, когда она — технология — является в виде нейробластера в руке какого-нибудь солдата с пустыми глазами, который не задумываясь, травит тебя, точно зверя.
Корделия отсчитывала дни от переворота, от того момента, как все пошло кувырком. Что происходит в большом мире? Как отреагировал космофлот, посольства на планете, покоренный Комарр? Не воспользуется ли Комарр хаосом, чтобы восстать, или и их Фордариан застал врасплох? «Эйрел, чем ты сейчас занят, там, далеко?»
Соня, хоть сама вопросов не задавала, но то и дело приносила с собою обрывки местных сплетен. Фордариановцы, расположившиеся в графском поместье, готовы закончить поиски на дне озера. Хассадар на карантине, но оттуда тонкой струйкой просачиваются беженцы; тайком вывезенные дети остаются гостить у здешней родни. Семьям почти всех оруженосцев из Форкосиган-Сюрло удалось скрыться, только жену Вогти и его престарелую матушку увезли на машине, а куда — никто не знает.
— И вот что странно, — добавила Соня, — они взяли Карлу Хисопи. Вот уж какой смысл? Она всего-то вдова отставного сержанта, зачем она им?
Корделия застыла. — Ребенка они тоже взяли?
— Ребенка? Донния ничего про ребенка не говорила. Внук, да?
Ботари сидел у окна и правил свой нож на кухонном точиле Сони. Его рука замерла на половине движения. Он поднял взгляд, встретился со встревоженными глазами Корделии. Выражение его лица не изменилось, только челюсть затвердела, но от внезапно сковавшего все его тело напряжения у Корделии засосало под ложечкой. Потом он опустил глаза на свою работу и сделал широкое, твердое, размашистое движение ножом, и точильный камень зашипел, точно вода на углях.
— Может быть… Кли будет больше знать, когда вернется, — с дрожью в голосе предположила Корделия.
— Может, — с сомнением отозвалась Соня.

* * *

По крайней мере, хоть Кли вернулся точно в назначенный срок: вечером седьмого дня он объявился на вырубке верхом на своей гнедой лошадке. Несколькими минутами спустя вслед за ним показался и оруженосец Эстергази. Одет он был по-местному и ехал он на тощей, голенастой горской лошади, а не на одной из зверюг графа Петра, лоснящихся и здоровенных. Поставив лошадей в сарай, оба пошли ужинать. Очевидно, Соня вот уже восемнадцать лет подряд оставляла этот вечер для визита дяди.
После ужина все составили стулья у каменного очага, и Кли с Эстергази принялись негромко рассказывать, как обстоят дела. Грегор примостился на полу у ног Корделии.
— Поскольку Фордариан разослал свои поисковые группы как можно шире, — начал Эстергази, — граф и лорд Форкосиган решили, что Грегора по-прежнему лучше всего прятать в горах. Чем больше радиус поисков, тем сильней распылены вражеские силы.
— Фордариановские солдаты все еще обшаривают пещеры сверху донизу, — вставил Кли. — Там добавилось еще человек двести. Но стоит им собрать всех своих пропавших, как они оттуда уберутся; я слышал, миледи, что обнаружить вас в пещерах они отчаялись. — Кли наклонился и обратился прямо к Грегору. — Завтра, сир, оруженосец Эстергази отвезет вас на новое место, очень похожее на это. Вы там какое-то время поживете, и у вас будет новое имя — понарошку. А оруженосец Эстергази будет понарошку вашим па. Как думаете, у вас получится?
Грегор крепче вцепился в ее юбку. — А леди Форкосиган будет понарошку моей ма?
— Леди Форкосиган уедет к лорду Форкосигану, на базу космопорта Тейнери. — В ответ на встревоженный взгляд Грегора Кли добавил: — Там, куда вы едете, есть пони. И козы. И леди, которая там живет, может, поучит вас их доить.
Грегор отнесся к этой новости с сомнением, но спорить не стал, хотя назавтра, когда его посадили на костлявую лошадку за спиной Эстергази, едва сдерживал слезы.
Корделия взволнованно попросила: — Позаботьтесь о нем, оруженосец.
Эстергази ответил затравленным взглядом. — Он мой император, миледи. Я ему присягал.
— А еще он маленький мальчик. Император — это… иллюзия, которая засела в ваших барраярских головах. Давайте так: охраняйте императора ради графа Петра, но позаботьтесь просто о Грегоре ради меня, хорошо?
Эстергази встретил ее взгляд и сказал уже мягче: — Моему младшему четыре, миледи.
Значит, он понимает. Корделия сглотнула облегчение и печаль. — Вы не… получали вестей из столицы? О вашей семье?
— Пока нет, — ответил Эстергази печально.
— Я буду прислушиваться к новостям. И сделаю, что смогу.
— Спасибо. — Он кивнул ей, не как слуга своей госпоже, но как один родитель другому. Слов больше было не нужно.
Ботари в этот момент отошел в хижину, упаковать их немногочисленные пожитки. Корделия подошла к самому стремени Кли, готового забраться в седло своей пегой лошадки и вести Эстергази с Грегором в путь. — Майор. Я слышала от Сони, что фордариановские солдаты вроде бы забрали мистрис Хисопи. Ботари нанял ее в няньки к своей маленькой дочке. Вы не знаете, малышку Елену они тоже взяли?
Кли понизил голос. — Дело обстояло как раз наоборот, насколько я знаю. Пришли они за ребенком. Карла Хисопи подняла шум, и тогда ее забрали тоже, хоть ее не было в списке.
— Вы не знаете, куда их отвезли?
Он покачал головой. — Куда-то в Форбарр-Султану. Может, разведка вашего мужа уже выяснила, куда именно.
— Вы уже сказали сержанту?
— Вчера вечером ему об этом рассказал его собрат-оруженосец.
— А-а.
Уезжающий Грегор оглядывался на Корделию до тех пор, пока стволы деревьев не заслонили дом.

* * *

Три дня муж Сони вел их по горам. Ботари шел пешком, ведя лошадь Корделии — тонконогую горскую скотинку, на спину которой вместо седла была наброшена сложенная овчина. К середине третьего дня они вышли к хижине, где обитал тощий юнец, а в сарае рядом — чудо из чудес! — стоял старенький флаер. На заднее сиденье погрузили Корделию и шесть бидонов с кленовым сиропом. Ботари молча пожал руку проводнику, тот взобрался на лошадь и вскоре скрылся в лесу.
Под внимательным прищуром Ботари тощий юнец уговорил машину подняться в воздух. Чуть не задевая макушки деревьев, они летели над лощинами и кряжами, перевалили покрытый снегом горный хребет и снизились по другую его сторону, уже в соседнем с форкосигановским Округе. К сумеркам они долетели до небольшого торгового городка, и парень посадил машину на одну из боковых улочек. Корделия с Ботари помогли перенести его хлюпающий товар в бакалейный магазинчик, где он обменял сироп на кофе, муку, мыло и аккумуляторы.
Когда они вернулись к флайеру, то обнаружили, что вплотную с ним припарковался потрепанный фургон. Парень обменялся кивками с водителем, и тот, выпрыгнув из кабины, отодвинул для Корделии с Ботари дверцу кузова. Тот оказался забит мешками с капустой. Подушка из них получалась неважная, хотя Ботари изо всех сил постарался устроить Корделию поудобнее. Грузовик покатил по сплошным колдобинам. Ботари сел, упершись спиной в борт, а ногами — в мешки, и принялся с маниакальным упорством затачивать свой нож до молекулярной остроты, водя им по самодельному ремню, который смастерил, выпросив у Сони кусок кожи. Через четыре часа подобного времяпрепровождения Корделия была готова завязать беседу с кочанами.
Наконец, фургон с глухим стуком затормозил. Дверь отъехала в сторону, и Ботари, а за ним — Корделия, выбравшись наружу, выяснили, что находятся посреди неизвестности: на покрытой гравием дороге, ныряющей через дренажный сток, в темноте, где-то в глуши и непонятно в каком и неизвестно кому верном Округе.
— Вас подберут у отметки Девяносто шестой километр, — сообщил водитель, показывая на белеющее в темноте пятно — похоже, просто камень с намалеванными цифрами.
— Когда? — отчаянно переспросила Корделия.
«И если уж на то пошло, кто?»
— Не знаю. — Водитель забрался в грузовик и рванул с места так, что из-под воздушной струи веером разлетелся гравий, — можно было подумать, что за ним уже гонятся.
Корделия присела на отмеченный цифрами валун и мазохистски стала представлять, представители какой стороны в этой войне вынырнут из темноты первыми и каким образом она сможет отличить одних от других. Когда прошел час, она принялась развлекаться еще более мрачной картинкой: их вообще никто не подберет.
Но наконец с ночного неба спланировал флайер с затемненными стеклами; звук его двигателей взорвал зловещую тишину. Машина приземлилась, скрежетнув по гравию. Ботари пригнулся в стойке рядом с Корделией. сжимая в руке бесполезный нож. Но человек, неуклюже выбиравшийся с пассажирского сиденья флайера, был лейтенант Куделка. — Миледи? — неуверенно окликнул он две похожие на чучело фигуры. — Сержант? — Всхлип настоящего счастья вырвался из груди Корделии, когда в светловолосом пилоте она узнала Дру. «Мой дом — не место, это — люди, сэр…»
Куделка обеспокоенно махнул рукой, и Корделия, которую поддержал под локоть сержант, благодарно рухнула на мягкое заднее сиденье. Друшнякова, обернувшись, смерила мрачным взглядом Ботари, наморщила нос и спросила: — С вами все в порядке, миледи?
— Лучше, чем можно было ожидать. Давай, поехали.
Фонарь кабины закрылся, и машина взмыла в воздух. Заработала вентиляция, прогоняя отфильтрованный воздух. Разноцветные лампочки на панели управления подсвечивали лица Ку и Дру. Флаер — технологический кокон. Корделия глянула через плечо Дру на показания приборов, потом всмотрелась сквозь стекло фонаря наружу: да, верно, темные тени, следующие за ними по пятам, были военными флайерами охранения. Ботари тоже заметил их, одобрительно прищурился, и напряжение слегка оставило его тело.
— Рада видеть вас… — какой-то намек в том, как держались Ку и Дру, их скрытая сдержанность, удержал Корделию от того, чтобы договорить «вместе». — Я так понимаю, с обвинением в порче комм-пульта должным образом разобрались?
— Как только выпала минута допросить с фаст-пентой того капрала-охранника, миледи, — подтвердила Друшнякова. — Ему не хватило духу покончить с собой до допроса.
— Это он совершил диверсию?
— Да, — ответил Куделка. — Собирался бежать и присоединиться к войскам Фордариана, когда они приедут за нами. Очевидно, его склонили к измене уже несколько месяцев назад.
— Вот и разгадка наших проколов с безопасностью. Или нет?
— Смотря каких. Именно он сообщил о нашем маршруте тот в день, когда в лимузин выстрелили акустической гранатой. — Куделка машинально потер переносицу, припомнив, как это было.
— Значит, за тем покушением стоял Фордариан!
— Это подтверждено. Но, похоже, про солтоксин этот охранник ничего не знал. Мы его наизнанку вывернули. Он не из заговорщиков, а всего лишь их орудие.
«Гадкие ассоциации, но все же…» — Иллиан пока не объявился?
— Пока нет. Адмирал Форкосиган надеется, что тот может прятаться в столице, если не погиб в первый день боев.
— Гм. Что ж, вам приятно будет узнать, что с Грегором все хорошо…
Куделка поднял руку, прерывая ее. — Простите, миледи. Приказ адмирала: вы с сержантом не докладываете о Грегоре ничего и никому, кроме как графу Петру и ему самому.
— Да. Чертова фаст-пента. Как Эйрел?
— С ним все в порядке, миледи. Он распорядился, чтобы я ввел вас в курс стратегической ситуации…
«К черту стратегию, что насчет моего ребенка?» Увы. Эти вещи сейчас неразрывно переплетены.
— … и ответил на все ваши вопросы.
«Прекрасно». — Что с моим ребенком? С Пе… с Майлзом?
— Никаких дурных вестей, миледи.
— То есть?
— Это значит, что мы ничего не слышали, — мрачно вставила Дру.
Куделка стрельнул в нее гневным взглядом, но та лишь пожала плечом.
— Отсутствие новостей может быть хорошей новостью, — гнул свое Куделка. — Пока Фордариан удерживает столицу…
— А, следовательно, и Имперский госпиталь, — договорила Корделия.
— Он публикует списки всех заложников, имеющих отношение к людям в нашем командовании. И в этих списках не упомянут ваш, э-э, ваш ребенок. Адмирал считает, что Фордариан просто не подозревает о том, что перенесенный в репликатор плод выжил. И не знает, что у него есть.
— Пока не знает, — отрубила Корделия.
— Пока, — неохотно согласился Куделка.
— Хорошо. Дальше.
— В целом ситуация не так плоха, как мы полагали вначале. Фордариан удерживает столицу и свой собственный Округ с его военными базами, а также ввел войска в Округ Форкосиганов, но лишь пятеро графов его открыто поддержали. Еще десятка три графов заперты в столице, и мы не можем судить об их верности, пока Фордариан держит ствол у их виска. Большинство из двадцати трех оставшихся Округов подтвердили присягу, данную милорду Регенту. Хотя пара человек еще колеблется: у одного родственники в столице, а другой боится, что его Округ, из-за своей стратегической позиции, станет полем сражения.
— А космические войска?
— Я как раз перехожу к этому, миледи. Более половины их снабжения идет через космопорты фордариановского округа. На настоящий момент флот скорее воздерживается от явного ответа, чем предпринимает какие-то шаги в смысле прояснения своей позиции. Но открыто поддержать Фордариана они отказались. Сейчас царит равновесие, и первый, кому удастся его сдвинуть в свою сторону, вызовет лавину. Адмирал Форкосиган держится чертовски уверенно. — По тону лейтенанта Корделия не могла точно сказать, разделяет ли он эту уверенность сам. — Но он и должен поддерживать боевой дух. Он говорит, что Фордариан проиграл войну уже в тот час, когда упустил Негри с Грегором. Сейчас идут лишь маневры для того, чтобы минимизировать потери. Но у Фордариана принцесса Карин.
— Как раз одна из тех потерь, которых Эйрел жаждет избежать. Она в порядке? Фордариановские молодчики не обращались с нею дурно?
— Нет, насколько мы знаем. Кажется, она под домашним арестом в своих комнатах во дворце. Там же держат в изоляции несколько наиболее важных заложников.
— Ясно. — Она покосилась в полумрак кабины, на Ботари, но тот даже не переменился в лице. Она бы хотела, чтобы сержант спросил про Елену, но тот молчал. Друшнякова при упоминании Карин бесстрастно уставилась куда-то в ночь.
Помирились ли Ку и Дру? Оба они казались спокойными, вежливыми, деловыми, думающими только о долге. Но, какие бы формальные извинения ни были ими принесены и приняты, Корделия не чувствовала, что их раны зажили. Тайное обожание и готовность верить исчезли из голубых глаз, которые то и дело отрывались от пульта управления и обращались на фигуру в пассажирском кресле. Взгляды Дру были просто настороженными.
Впереди на земле показался свет — россыпь огней размером со средний городок, а за ними — сверкающий, запутанный геометрический узор большого военного космопорта. По мере того, как они подлетали, Дру несколько раз обменивалась опознавательными кодами с диспетчером.
Они опустились по спирали на подсвеченную для них площадку, полную вооруженной охраны. Флайеры охранения пролетели над посадочной зоной дальше.
Как только они вышли, их окружили охранники и быстро, насколько позволяли шаги Куделки, повели к лифтовой шахте. Они спустились вниз, прошли по наклонному коридору и снова вниз, миновав по дороге несколько взрывозащитных дверей. База Тейнери явно включала в себя укрепленный подземный командный пункт. Добро пожаловать в бункер. Что-то душераздирающе родное и знакомое тронуло сердце Корделии, на одно жуткое мгновение окончательно ее смутив. На Колонии Бета придавали огромное значение внутреннему убранству, не то, что эти голые коридоры, но похоже мог выглядеть один из служебных уровней закопавшегося в землю бетанского города, безопасный и прохладный… «Домой хочу!».
В коридоре беседовали трое офицеров в зеленой форме. Одним из них оказался Эйрел. Вот он увидел ее… — Благодарю, джентльмены, можете быть свободны, — заявил он посредине чьей-то фразы, и тут же добавил, опомнившись: — Вернемся к разговору чуть позже. — Но офицеры не двинулись с места, уставившись на происходящее во все глаза.
Эйрел выглядел как обычно, только усталым. Сердце Корделии заныло при виде мужа, и все же… «Я пошла за тобой, и теперь я здесь. Не на Барраяре моих надежд, но на Барраяре моих страхов.».
Он выдохнул беззвучное «Ха!» и крепко прижал ее к себе. Она изо всех сил обняла его в ответ. «Пусть весь мир убирается прочь». Но когда она подняла взгляд, мир был тут как тут — в лице семерых человек, ожидающих ее мужа каждый со своим срочным делом.
Эйрел чуть отстранил ее и с беспокойством оглядел с ног до головы. — Ужасно выглядишь, милый капитан.
«У него хотя бы хватило вежливости не сказать 'ужасно пахнешь'».  — Ничего такого, чего не поправила бы хорошая ванна.
— Я не об этом. Первым делом тебе нужно в лазарет. — Он повернулся к сержанту Ботари.
— Сэр, я обязан доложиться милорду графу, — предупредил Ботари.
— Отца сейчас здесь нет. Он поехал по моему поручению с дипломатической миссией к одному из своих старых приятелей. Так, ты, Ку: забирай Ботари, устрой ему жилье, продуктовые талоны, пропуска и обмундирование. Я выслушаю ваш доклад, сержант, как только позабочусь о Корделии.
— Слушаюсь, сэр. — И Куделка увел Ботари прочь.
— Ботари меня потряс, — поделилась Корделия с Эйрелом. — Нет… не совсем так. Ботари был самим собой, и я не была ничуть этим удивлена. Без него мы не справились бы.
Эйрел кивнул и слегка улыбнулся. — Я так и думал, что он тебе пригодится.
— И еще как.
Друшнякова. занявшая свой прежний пост подле Корделии в ту же секунду, как его освободил Ботари, с сомнением покачала головой и, когда Эйрел повел Корделию по коридору, двинулась за ними. Вся прочая процессия — тоже, хоть и менее уверенно.
— Что-нибудь слышно про Иллиана? — спросила Корделия.
— Пока нет. Ку ввел тебя в курс дела?
— Только вкратце, сколько время позволяло. Наверное, про Элис с Падмой тоже никаких известий?
Он с сожалением покачал головой. — Но их нет и в официальном списке пленников Фордариана. Скорее всего, они прячутся где-то в городе. Информация с той стороны течет, как из дырявого ведра, и об аресте важных персон мы бы узнали. Я только гадаю, нет ли такой же утечки с нашей стороны. Вечная проблема с гражданскими войнами: у каждого найдется брат…
Из коридора донесся громкий оклик: — Сэр! Сэр! — Одна Корделия почувствовала, как вздрогнул Эйрел: рука под ее ладонью моментально напряглась.
Штабист подвел к ним высокого офицера в черной форме с полковничьими петлицами на воротнике. — Вот вы где, сэр. Полковник Герул прибыл из Мариграда.
— О! Отлично. Я должен переговорить с ним прямо сейчас… — Эйрел торопливо оглянулся, ему на глаза попалась Друшнякова. — Дру, пожалуйста: я занят, отведи ты Корделию в лазарет. Пригляди, чтобы она прошла обследование, чтобы… чтобы у нее все было.
Полковник не был штабной канцелярской крысой. Выглядел он так, точно вернулся с передовой — где бы ни была передовая в этой войне за присягу. Полевая форма была в грязи и измята, словно он спал в ней, а запах гари перебивал даже горский запашок от самой Корделии. Лицо избороздили морщины усталости. Однако он выглядел мрачным, но не побитым. — В Мариграде бои идут за каждый дом, адмирал, — без вступления доложил он.
Форкосиган поморщился. — Тогда я хотел бы расчертить позицию на карте. Пройдемте со мной в тактический центр… и что у вас на руке, полковник?
На левом рукаве полковника, пониже плеча, была повязана широкая белая лента с коричневой полосой поуже. — Опознавательный знак, сэр. Без нее мы не можем в ближнем бою отличить врагов от друзей и понять, в кого стреляем. Люди Фордариана носят красные с желтым — наверное, самое близкое сочетание к бордовому с золотым. А это должно обозначать коричневое с серебром Форкосиганов.
— Именно этого я боялся, — Форкосиган сделался решителен и мрачен. — Снимите это. И сожгите. И передайте мой приказ вниз по цепочке. У вас уже есть мундиры, полковник, вы их получили от императора. Вот за кого вы сражаетесь. А свою форму пусть меняют изменники.
Полковник застыл, потрясенный резкой отповедью Форкосигана, но секунду спустя на его лице отразилось понимание. Он торопливо сорвал ленту с рукава и затолкал в карман. — Слушаюсь, сэр.
Эйрел с видимым усилием выпустил руку жены. — Увидимся в наших комнатах, милая. Попозже.
«Такими темпами это случится через неделю». Корделия беспомощно покачала головой и в последний раз смерила взглядом его коренастую фигуру, точно напряженность, с какой она смотрела, помогла бы зафиксировать этот образ в электронном виде и сохранить до его возвращения. Потом она повернулась и пошла вслед за Друшняковой по битком набитым коридорам базы Тейнери. Зато с Дру Корделия смогла настоять на том, что, несмотря на настоятельное распоряжение Форкосигана «немедля в лазарет!», сперва примет ванну. Не менее приятно, чем вымыться, оказалось обнаружить в шкафу с пол-дюжины новых нарядов точно по размеру, выдававших воспитанный во дворце прекрасный вкус Дру.

* * *

У доктора военной базы истории болезни Корделии не было; еще бы, этот документ остался на вражеской территории, в Форбарр-Султане. Врач покачал головой и открыл на регистраторе чистый бланк. — Прошу прощения, леди Форкосиган. Нам придется начать с самого начала. Потерпите, пожалуйста. Я верно понял, что у вас были своего рода женские проблемы?
«Нет, большинство моих проблем было связано с мужчинами». Корделия прикусила язычок. — Я перенесла пересадку плаценты, дайте-ка вспомнить, три плюс… — ей пришлось посчитать на пальцах, — да, около пяти недель назад.
— Что перенесли, простите?
— Роды посредством хирургической операции. С последующими осложнениями.
— Ясно. Значит, пять недель после родов. — Врач сделал пометку. — На что жалуетесь сейчас?
«Мне не нравится Барраяр, я хочу домой, свекор желает убить моего младенца, половина моих друзей в бегах, спасая свою жизнь, я не могу улучить и десяти минут наедине с собственным мужем, и это вы, ребята, утаскиваете его у меня из-под носа… у меня болят ноги, голова, душа… нет, это слишком сложно. Бедняге надо что-то записать в свой бланк, но не целое же эссе.»  — На утомляемость, — выдала Корделия наконец.
— А-а. — Доктор оживился и внес добытый факт в графу на своем регистраторе. — Послеродовая утомляемость. Это нормально. — Он поднял глаза от бланка и с живым интересом смерил взглядом пациентку. — А вы не думали начать делать зарядку, леди Форкосиган?

Глава 14

— Люди Фордариана — да кто это такие? — возмущенно поинтересовалась у мужа Корделия. — Я бегала от них несколько недель подряд, а видела только в зеркале заднего вида. Врага надо знать, и так далее. Откуда он берет эти бесконечные толпы все новых и новых громил?
— Бесконечные — слишком сильно сказано, — чуть улыбнулся Эйрел и набрал еще жаркого. Они были — о чудо! — наконец-то наедине, в простой квартирке, в каких жили в бункере старшие офицеры. Денщик принес им ужин и поставил поднос на стол. И Эйрел — к облегчению Корделии — отослал вечно маячащего поблизости исполнительного подчиненного со словами: «Спасибо, капрала, это все».
Проглотив ложку жаркого, Эйрел продолжил: — Кто они такие? По большей части, те солдаты, чей офицер принял сторону Фордариана и кому не хватило духу — а в иных случаях, и сообразительности, — либо устроить ему несчастный случай в бою, либо дезертировать из своей части и явиться в другую. В них глубоко укоренился принцип повиновения и единства отряда. Во время учебы в них буквально вколачивали правило: 'Когда дела плохи, держись своей части'. И тот неприятный факт, что офицер ведет их к измене, заставляет цепляться за собратьев по роте еще сильней. Кроме того, — мрачно усмехнулся он, — изменой это будет лишь в том случае, если Фордариан проиграет.
— А он проигрывает?
— Пока я жив и у меня живой Грегор, Фордариан выиграть не может. — Эйрел подкрепил свои слова уверенным кивком. — Фордариан все это время приписывает мне те или иные преступления, какие только успевает изобрести. Самый неприятный из распущенных им слухов гласит, что я убил Грегора, добиваясь трона империи для себя самого. Полагаю, это уловка с целью вынудить нас проговориться, где мы прячем императора. Он знает, что Грегор не здесь, не со мною. Иначе у Фордариана было бы слишком большое искушение подбросить сюда ядерный заряд.
Корделия скривилась от отвращения. — Чего же он хочет: захватить Грегора или убить его?
— Убить только в том случае, если не сможет захватить. Но я, когда придет время, предъявлю Грегора всей планете.
— А почему не прямо сейчас?
Форкосиган с усталым вздохом откинулся на стуле и отодвинул поднос, где в миске осталось пара кусочков рагу и раскрошенный хлеб.
— Потому что сначала я хочу выяснить, какую часть фордариановских сил удастся перетянуть на нашу сторону до развязки событий. Дезертировать ко мне… нет, это не совсем верное слово, скорее, перейти. Я не хотел бы ознаменовать годовщину моего пребывания на посту регента четырьмя тысячами казней по приговору военного трибунала. Все нижние чины смогут получить безоговорочное помилование на том основании, что они были связаны присягой и вынуждены следовать за своими офицерами, но мне хотелось бы спасти еще как можно больше командиров. Пятеро графов и Фордариан уже обречены, им надеяться не на что. Будь он проклят за то, что затеял!
— Чем же заняты сейчас войска Фордариана? Или у вас «сидячая война»?
— Не совсем. Он впустую тратит свое и мое время, пытаясь занять несколько бесполезных опорных точек, вроде складов в Мариграде. Мы связали его этими сражениями, втянули в них — и оттянули его силы. Командиры Фордариана заняты, их мысли отвлечены от вещей действительно важных — от сил космического базирования. Эх, был бы сейчас со мною Канзиан!
— Твоя разведка его еще не нашла?
В барраярском высшем командовании лишь двух человек Форкосиган считал лучшими стратегами, чем он сам, и одним из этих двоих был вожделенный адмирал Канзиан. Он был признанным экспертом по операциям в дальнем космосе; космофлот верил ему безоговорочно. «Уж к его сапогам конского навоза не прилипло», — как-то образно выразился Ку, рассмешив Корделию.
— Нет, но и у Фордариана его тоже нет. Он исчез. Дай боже, чтобы он не попал в какую-нибудь дурацкую уличную перестрелку и не лежал сейчас неопознанным в морге. Это было бы невосполнимой потерей.
— Может, нам подняться на орбиту? Чтобы склонить на нашу сторону космические войска?
— А почему, ты полагаешь, я прилагаю все силы, чтобы удержать Базу Тейнери? Я обдумал все за и против варианта перенести мой полевой генштаб на борт корабля. И решил, что пока не стоит; это может быть истолковано неверно — как первый шаг к бегству.
Сбежать. Что за успокаивающая мысль. Далеко-далеко от всего этого безумия, пока оно не уменьшится до размера минутного репортажа в галактических видеоновостях. Но… убежать от Эйрела? Он сидел на диванчике, глядя на остатки своего ужина и не видя их, а Корделия разглядывала его. Усталый, средних лет мужчина в зеленом мундире, не особо красивый (если бы не его проницательные серые глаза); ум, поставленный на службу непрекращающейся, бесконечной войне, где агрессивностью движет страх, разжигаемый целой жизнью жуткого, барраярского опыта. «Если ты хотела счастья, так влюбилась бы и связала себя с человеком счастливым! Но нет, польстилась на захватывающую красоту боли…»
«И будут двое едина плоть». Как буквально воплотилось это древнее религиозное изречение! Комочек плоти, заключенный в маточный репликатор в тылу врага, связал их, точно сиамских близнецов. И если малыш Майлз умрет, не разорвутся ли узы?
— Как… как нам быть с тем, что у Фордариана заложники?
Он вздохнул. — Вот он — самый твердый орешек. Даже лишившись всего, чего мы и добиваемся шаг за шагом, Фордариан еще будет удерживать двадцать наших графов и Карин. И семь сотен не столь важных персон.
— Таких, как Елена?
— Да. И сам город Форбарр-Султану, если уж на то пошло. Под конец он может пригрозить, что либо его выпускают с планеты, либо он разнесет атомной бомбой город. Я подумал, что можно было бы согласиться. А устранить его позже. Его нельзя отпустить безнаказанным, это было бы бесчестно по отношению ко всем, кто погиб потому, что сохранил мне верность. Какое возжигание успокоило бы их обманутые души? Нет.
— Мы планируем различные варианты спасательных вылазок, но — ближе к концу. На тот момент, когда число переходящих на нашу сторону людей достигнет критического и Фордариан ударится в настоящую панику. До тех пор мы ждем. В конце концов… я скорее пожертвую заложниками, чем дам Фордариану победить. — Его невидящий взгляд был совсем сумрачным.
— Даже Карин? — «Всеми заложниками? Даже самым крохотным?»
— Даже Карин. Она фор. И она понимает.
— Вот первейшее доказательство того, что я не фор, — мрачно заметила Корделия. — Не понимаю всего этого… изысканного безумия. По-моему, вам нужно лечить голову, всем до единого.
Он чуть улыбнулся. — Как думаешь, сможем мы уговорить Колонию Бета прислать нам батальон психиатров в качестве гуманитарной помощи? А среди них того, с кем ты так повздорила напоследок?
Корделия фыркнула. Что ж, барраярской истории была присуща своего рода драматическая красота — абстрактно, на расстоянии. Очарование страсти. Но крупным планом весь идиотизм происходящего делался очевидным, и картинка, как мозаика, распадалась на бессмысленные пятнышки.
Корделия помедлила и все же спросила: — Мы ведем вокруг заложников какую-то игру? — Она сама не знала, хочется ли ей услышать ответ.
Форкосиган покачал головой. — Нет. Все эти недели я глядел в глаза мужчинам, чьи жены и дети остались в столице, и неизменно отвечал им на этот вопрос «Нет». — Он аккуратно положил нож с вилкой на поднос, в предназначенную ложбинку, и задумчивым тоном добавил: — Они не видят всей картины в целом. На нынешний момент у нас не революция, а всего лишь дворцовый переворот. Население бездействует или, скорее, залегло на дно, не считая осведомителей. Фордариан обращает свои призывы к элите консерваторов, старым форам и военным. Считать он не умеет, даром что предки были счетоводы. Мы принимаем новые технологии, и это значит, что с каждым выпуском из училищ и школ выходит все больше прогрессистов из простонародья. В будущем именно они составят большинство. Именно этому большинству я хочу дать способ отличать плохих парней от хороших, и не по цвету повязки на рукаве. Убеждение — сила куда могущественней, чем подозревает Фордариан. Что за древний земной генерал говорил: «Дух относится к телу как три к одному»? А, Наполеон, точно. Жаль, что он не последовал своему же совету. А в этой войне я определяю соотношение, как пять к одному.
— Но как насчет равновесия сил? Насчет этих самых тел?
Форкосиган пожал плечами. — И у меня, и у Фордариана есть доступ к оружию, способному выжечь Барраяр дотла. Грубая сила ничего на самом деле не решает. Но пока оружием управляют людские руки, законность моего положения дает мне огромное преимущество. Поэтому Фордариан и пытается подорвать эту законность, обвиняя меня в якобы убийстве Грегора. И я намерен поймать его на этой лжи.
Корделия вздрогнула. — Да, не хотелось бы оказаться на его стороне.
— О, пара шансов на выигрыш у Фордариана еще есть. Все они подразумевают мою смерть. Без меня как точки приложения сил — меня, единственного Регента, освященного волей императора Эзара, — претензии Фордариана будут не менее весомы, чем у любого другого. Если бы он убил меня и захватил Грегора, или наоборот, он мог бы упрочить тем самым свое положение. Вплоть до следующего переворота и бесконечной череды дальнейших восстаний и убийств из кровной мести… — Он сощурился, точно эта мрачная картина как живая встала у него перед глазами. — Вот худший мой кошмар. Если мы проиграем, война не прекратится, пока не придет новый Дорка Форбарра Справедливый и не положит конец новым Кровавым столетиям. И бог знает, когда это случится. Если честно, человека такого масштаба я в своем поколении не вижу.
«В зеркало погляди», мрачно подумала Корделия.

* * *

— Ага, вот почему ты сразу отправил меня к доктору, — поддразнила Корделия мужа тем вечером. Врач, чьи недоуменные догадки Корделия поправила сообщениями о реальном положении дел, осмотрел ее скрупулезно, изменил предписания с физических упражнений на отдых и разрешил ей возобновить супружеские отношения, хотя с осторожностью. Эйрел усмехнулся в ответ на слова жены, но любовью занимался с ней так бережно, словно она была хрустальной. Сам Форкосиган, похоже, оправился от солтоксина практически полностью. Спал он как убитый, пока на рассвете их обоих не разбудил сигнал комм-пульта. Всю ночь комм молчал; не иначе — заговор подчиненных во всей красе. Корделия представила себе какого-то штабиста, доверительно намекающего Ку: «Пусть шеф повозится с женушкой, может, помягче будет…»
И все же отвратительный туман усталости сегодня развеялся быстрей. Днем Корделия уже вышла в сопровождении Друшняковой исследовать свое новое место обитания.
В спортивном зале они наткнулись на Ботари. Граф Петр еще не вернулся, и с тех пор, как сержант доложился Эйрелу, других дел у него не было. — Я за тренировки взялся, — коротко пояснил Ботари.
— Вы спали?
— Немного, — ответил он и продолжил наматывать круги по залу: маниакально, долго, не просто для того, чтобы чем-то убить время. Сержант выкладывался изо всех сил, стараясь отогнать навязчивые мысли, и Корделия молча пожелала ему удачи.
Подробности о ходе войны она узнавала от Эйрела, Ку и из видеоновостей, контролируемых Фордарианом. Какие графы к ним присоединились, кто именно находится в заложниках и где, какие подразделения выступили на чьей стороне, а какие раскололись и пристали к обеим, где идут бои, каковы потери, кто из командиров подтвердил данную прежде присягу… Бесполезное знание. Своего рода интеллектуальный вариант нескончаемого бега Ботари, но не столь действенный: Корделия так и не смогла отвлечься от мыслей о прошлых или грядущих ужасах, о бедствиях, перед которыми она сейчас была бессильна.
Военную историю куда лучше изучать на расстоянии. Скажем, на расстоянии в пару столетий. Корделия представила, как бесстрастный историк глядит на нее из будущего в свой временной телескоп, и мысленно показала ему фигу. Все прочитанные ею истории войн грешили одним огромным упущением: в них ничего не говорилось о судьбе детей.
Нет, тут она неправа — все, кто воюет там, тоже дети. Ведь каждый из этих ребят в черной форме — дитя своей матери. Ей вспомнилась сказанная как-то Эйрелом фраза; в ее ушах до сих пор звучал рокочущий бархатный голос: «Это было как раз в то время, когда солдаты начали казаться мне детьми…»
Она поднялась из-за видеоэкрана и отправилась в ванную за болеутоляющим.

* * *

На третий день в коридоре мимо нее тяжело протопал — почти пробежал — лейтенант Куделка, с горящим от волнения лицом.
— Что случилось, Ку?
— Иллиан здесь. И он привел с собою Канзиана!
Корделия поспешила за ним в конференц-зал. Даже Друшняковой с ее широким шагом пришлось прибавить темпу, чтобы не отстать.
Эйрел сидел, положив на стол сцепленные ладони, и с предельным вниманием слушал. Справа и слева располагались двое его штабных офицеров. Коммандер Иллиан присел на край стола, покачивая ногой в такт рассказу. Повязка на его левой руке сочилась чем-то желтым. Он был бледен, грязен, но глаза его горели торжеством плюс немного — лихорадкой. На нем была гражданская одежда, выглядевшая так, словно владелец украл ее из корзины с грязным бельем, а потом хорошенько повалялся в ней в грязи.
Рядом с Иллианом сидел человек постарше, которому штабист как раз протягивал питье — Корделия узнала тонизирующий напиток с солями кальция и фруктовым вкусом, для поддержания истощенного организма. Он послушно отпил и поморщился, словно предпочел бы нечто стимулирующее на старый манер — например, бренди. Полноватый, невысокий, с седеющими волосами — там, где волосы не уступили место лысине, — адмирал Канзиан выглядел не слишком по-военному. Он походил на доброго дедушку — но при условии, что ваш дедушка — университетский профессор. На его лице лежала та печать мощного интеллекта, что могла придать истинную весомость термину «военное искусство». До переворота Корделия уже встречала адмирала Канзиана, и тогда на нем был мундир; но и сейчас свободные штатские брюки и рубашка, добытые явно из той корзины, что и иллиановские, ничуть не умаляли его спокойного и внушительного вида.
Иллиан рассказывал: — … тогда следующую ночь мы просидели в подвале. Отряд Фордариана вернулся наутро, но… Миледи!
Приветственная улыбка Иллиана была смазана чувством вины; он посмотрел на ее талию — и отвел взгляд. Корделия предпочла бы, чтобы он продолжил возбужденно рассказывать о своих приключениях, но при ее появлении он сник — словно на его пиру победы объявился призрак его самого грандиозного провала.
— Я так рада видеть вас обоих — Саймон, адмирал. — Они поздоровались кивком; Канзиан попытался было встать, но все так дружно замахали на него руками, что он смущенно усмехнулся и сел обратно. Эйрел показал жене на стул рядом с собой.
Иллиан продолжил излагать уже в более сжатой манере. Последние две недели он играл в прятки с фордариановскими солдатами точно так же, как это делала Корделия, только в более сложной обстановке захваченной столицы. За простыми словами Корделия угадала знакомый ей ужас. Иллиан быстро довел свой рассказ до настоящей минуты. Канзиан то и дело согласно кивал.
— Отличная работа, Саймон, — заключил Форкосиган, когда Иллиан договорил. Он показал на Канзиана. — Великолепная.
Иллиан улыбнулся. — Я так и думал, что вам это понравится, сэр.
Форкосиган повернулся к Канзиану. — Как только вы отдохнете, я бы хотел пройти вместе с вами в тактический зал и ввести вас в курс дела, сэр.
— Спасибо, милорд. Я был отрезан от информации — не считая новостные выпуски Фордариана — с тех пор, как бежал из здания генштаба. Хотя многие умозаключения я смог сделать из того, что мы видели. Кстати, позвольте похвалить вашу тактику выжидания. Пока прекрасно. Но вы почти исчерпали ее возможности.
— Я так и почувствовал, сэр.
— Что поделывает Весельчак Нолли на Первой Скачковой станции?
— На сообщения по сжатому лучу он не отвечает. За последнюю неделю его подчиненные выдали нам занимательную коллекцию отговорок и предлогов, но их изобретательность в конце концов истощилась.
— Ха. Могу себе представить. Как, должно быть, у него колит разыгрался! Держу пари, не все отговорки насчет его недомогания — выдумки. Пожалуй, мне стоит начать с приватной беседы с адмиралом Ноллисом: с глазу на глаз, только я и он.
— Я был бы признателен, сэр.
— Мы сможем поговорить о том, что бесконечно откладывать решение нельзя. И обсудить недостатки потенциального главнокомандующего, который строит всю свою стратегию на убийстве, а потом не может его осуществить. — Канзиан слегка наморщил лоб. — Весьма неудачный подход: поставить всю войну в зависимость от одного единственного события. У Фордариана всегда была склонность к скоропалительным решениям.
Корделия перехватила взгляд Иллиана. — Саймон. Пока вы находились в Форбарр-Султане, вы ничего не слышали про Имперский Госпиталь? Про лабораторию Ваагена и Генри? — «О моем ребенке?»
Иллиан с сожалением покачал головой. — Нет, миледи. — Он посмотрел на Форкосигана. — Милорд, правда ли, что капитан Негри погиб? До нас дошли лишь слухи, по новостному вещанию Фордариана. Но они могли оказаться ложью.
— Негри мертв. Увы. — Форкосиган поморщился.
Иллиан резко и тревожно выпрямился. — А император… тоже?
— Грегор здоров и в безопасности.
Иллиан снова обмяк. — Слава богу. Где он?
— Где нужно, — сухо ответил Форкосиган.
— Ох, да. Конечно, сэр. Извините.
— Саймон, сперва тебя ждут лазарет и душ, а потом у меня есть для тебя кое-какая грязная работа по наведению порядка, — продолжал Форкосиган. — Я хочу знать точно, как СБ проморгала переворот Фордариана. Я не намерен говорить дурно о мертвом, — бог свидетель, он заплатил за собственные ошибки, — но прежняя, поддерживаемая лично Негри система управления СБ — все это маленькие отделы и ячейки, о которых кроме него знал лишь Эзар, — должна быть целиком перестроена. Каждый элемент системы, каждый человек должен быть проверен заново, прежде чем вновь в нее включен. Это будет вашим первым заданием как нового шефа Имперской СБ, капитан Иллиан.
И так бледная от усталости физиономия Иллиана теперь позеленела. — Сэр! Вы хотите, чтобы я «шагнул в сапоги» Негри?
— Только сперва вытряхни их, — сухо посоветовал Форкосиган. — И побыстрее. Я не могу вернуть императора, пока СБ не будет снова в состоянии охранять его.
— Есть, сэр. — Иллиан был сейчас настолько ошарашен, что даже голос у него сорвался.
Канзиан поднялся с места, досадливым пожатием плеч остановив пытавшегося ему помочь штабиста. Эйрел коротко пожал ладонь Корделии под столом и удалился в переговорную в сопровождении тех, кто должен был стать ядром его будущего Генштаба. В дверях Ку оглянулся через плечо и с улыбкой шепнул Корделии: — Дела идут на лад, а?
Она невесело улыбнулась в ответ. Слова Форкосигана эхом звучали у нее в голове: «… когда число переходящих на нашу сторону людей достигнет критического и Фордариан ударится в настоящую панику…»

* * *

Ручеек беглецов, стекавшихся на Базу Тейнери, к концу недели превратился в полноводный поток. Самым впечатляющим после приключений Канзиана оказался побег премьер-министра Форталы из-под домашнего ареста. Фортала явился с несколькими израненными оруженосцами и жутковатой историей о подкупе, обмане, погоне и перестрелке. Объявились два имперских министра рангом поменьше, причем один — пешком. Боевой дух возрастал с каждым значимым прибавлением в рядах; атмосфера базы была наэлектризована предвкушением активных действий. Теперь вопрос, которым традиционно обменивались в коридорах офицеры штаба, звучал уже не «Кто приехал?», но «А нынче утром кто приехал?». Корделия пыталась выглядеть радостной, но лелеяла свои страхи в глубине души. Форкосиган делался все довольней и напряженней одновременно.
Согласно предписаниям врача, большую часть времени Корделия предавалась отдыху в их общей с Форкосиганом квартирке. Скоро она ощутила в себе такой прилив энергии, что впору было начать на стены кидаться. Она попыталась разнообразить предписанный режим несколькими пробными отжиманиями на руках и «велосипедом» (но не приседаниями). Она как раз размышляла о плюсах и минусах идеи составить компанию Ботари в спортивном зале, когда звякнул комм-пульт.
Встревоженная физиономия Куделки появилась над видео-пластиной. — Миледи, милорд просит, чтобы вы подошли к нему в седьмой конференц-зал. Он хочет, чтобы вы кое на что посмотрели.
У Корделии скрутило живот. — Хорошо. Иду.
В седьмом зале кучка людей обступила видеопроектор, вполголоса что-то обсуждая: там были штабисты, Канзиан, сам министр Фортала.
Форкосиган поднял взгляд и коротко улыбнулся жене. — Корделия. У нас тут кое-что появилось, и я хотел бы узнать твое мнение.
Лестно, конечно, но… — Что именно?
— Последнее сообщение от Фордариана — оно придает делу новый поворот. Ку, запусти запись еще раз, пожалуйста.
Как правило, фордариановские пропагандистские передачи служили среди людей Форкосигана предметом насмешек. Но на этот раз лица были серьезными.
Фордариан появился на узнаваемом фоне одного из официальных помещений Императорского дворца, строгой и спокойной Синей Залы. Раньше ее использовал ее для своих нечастых публичных обращений сам Эзар Форбарра. Форкосиган нахмурился.
Фордариан, в парадном мундире со всеми регалиями, сидел на бледно-кремовой атласной кушетке рядом с принцессой Карин. Ее темные волосы были зачесаны назад в строгую прическу, открывая овал лица, и закреплены гребнями, усыпанными драгоценными камнями. На принцессе было элегантное черное платье, траурное и официальное.
Фордариан произнес всего несколько торжественных слов, призывая зрителей к вниманию, и камера переключилась на большую залу Совета Графов в замке Форхартунг. Крупным планом возникло изображение Лорда-хранителя Спикерского круга, при всех регалиях. Если в него и было нацелено нечто, помимо камеры, то этого на картинке видно не было, но то, что Лорд-хранитель то и дело косился в одну сторону, заставило Корделию мысленно поместить в невидимую точку вооруженного нейробластером человека, а то и целый взвод.
Лорд- хранитель поднял пластиковый лист и начал: — Цитирую дословно: ввиду…
— Ах, хитрец! — пробормотал Фортала, и Куделка, остановив запись, переспросил: — Прошу прощения, господин министр?
— Это 'цитирую'… он законным образом отмежевался от слов, которые сейчас сам зачитает с этого листа. В первый раз я этого не уловил. Отлично, Георг, отлично, — похвалил Фортала застывшую фигуру. — Продолжайте, лейтенант. Я не хотел прерывать.
Изображение на экране продолжило: — … того, что Форкосиган подло убил младенца-императора Грегора Форбарру и предал свои священные обеты, Совет графов объявляет ложного Регента изменником, узурпатором, отверженным, низложенным и поставленным вне закона. Ныне Совет Графов утверждает коммодора графа Видаля Фордариана премьер-министром и действующим Регентом при особе вдовствующей принцессы Карин Форбарра и поручает ему создать в условиях чрезвычайной ситуации временное правительство — правомочное вплоть до того момента, пока не будет найдет новый наследник и его не утвердит совместная ассамблея Совета Графов и Совета Министров.
Пока лорд-спикер продолжал излагать юридические тонкости, камера переместилась, показав панораму зала. — Остановите, Куделка, — попросил Фортала. Он подсчитал, чуть шевеля губами. — Ха! И трети не набралось. Кворума и близко нет. Кого он собирается этим обмануть?
— Отчаявшийся человек, отчаянные меры, — пробормотал Канзиан. Куделка коснулся пульта, и запись вновь ожила.
— Наблюдай за Карин, — попросил Корделию Форкосиган.
Камера вновь переключилась на изображение Фордариана с принцессой. Фордариан продолжил свою речь в таких обтекаемых выражениях, что до Корделии в первую секунду не дошло: фразой «личный защитник» он объявил об их с Карин помолвке. Граф горячо стиснул руку Карин, хотя глядел по-прежнему прямо в объектив. Карин приподняла руку и, ни на йоту не изменив спокойного выражения лица, позволила надеть себе на палец кольцо. Запись закончилась торжественной музыкой. Конец. Слава богу, обошлось без обычных для Беты комментариев постфактум; очевидно, мнение простых барраярцев со столичных улиц никого не интересует — по крайней мере до тех пор, пока всеобщий бунт не сделает их голоса столь громкими, что их не посмеют не заметить.
— Как ты оцениваешь реакцию Карин? — спросил Эйрел.
Корделия изумленно подняла брови. — Реакцию? Какую? Она слова не вымолвила!
— Вот именно. Не показалось ли тебе, что ее опоили? Заставили? Или она согласилась искренне? Обманута она фордариановской пропагандой — или нет? — Форкосиган с раздосадованным видом уставился в пустоту, где только что погасло изображение принцессы. — Она всегда была очень сдержанной, но сейчас по ее поведению вообще ни о чем не догадаешься!
— Запусти еще раз, Ку, — попросила Корделия, — Вот, хорошо видно, останови. — Неподвижное лицо принцессы было почти одинаковым, проигрывалась ли запись, или кадр был заморожен. — Она не выглядит ни одурманенной, ни оглушенной успокоительным. И не косится в сторону, как лорд-спикер.
— То есть ей, в отличие от него, никто не угрожает оружием? — озвучил догадку Фортала.
— Или ей на это просто наплевать, — мрачно предположила Корделия.
— Так добровольное это согласие или вынужденное? — переспросил Форкосиган.
— Может быть, ни то, ни другое. Всю свою сознательную жизнь она варилась в этой бессмыслице… и что вы хотите от нее сейчас? Она выдержала три года замужества за Сергом, прежде чем Эзар вмешался и защитил ее. Кому, как ни ей, знать, когда следует держать язык за зубами.
— Но откровенно покориться Фордариану… человеку, которого она считает виновным в гибели Грегора?
— А что она должна думать? Если Карин убеждена, что ее сын погиб — даже если не верит, что ты его убил, — то ей остается только бороться за собственную жизнь. Зачем рисковать ею в тщетном и эффектном жесте, если Грегора не вернешь? Разве она чем-то обязана тебе, всем нам, в конце концов? Насколько она может судить, мы ее подвели, все до единого.
Форкосиган поморщился.
Корделия продолжала: — Разумеется, Фордариан все это время подвергал цензуре доступную ей информацию. Возможно, он даже убедил ее, что вот-вот победит. Карин из тех, кто выживает; она уже пережила и Серга, и Эзара. Может быть, она намерена пережить и вас с Фордарианом. Может быть, единственная месть, о которой она мечтает, — это прожить достаточно долго, чтобы плюнуть на ваши могилы.
Один из офицеров тихо проговорил. — Но она же фор! Она не должна была ему уступать.
Корделия ответила усмешкой. — О, по словам, произнесенным барраярской женщиной в присутствии барраярских мужчин, невозможно сказать, что она на самом деле думает. Искренность, знаете ли, не поощряется.
Штабист неуверенно на нее покосился. Дру криво улыбнулась. Форкосиган вздохнул. Куделка поморгал.
— Итак, Фордариану надоело ждать, и он сам назначил себя Регентом, — пробормотал Фортала.
— И премьер-министром, — добавил Форкосиган.
— Да уж, гребет все под себя.
— Почему бы тогда не провозгласить себя сразу императором? — спросил кто-то из штабных офицеров.
— Прощупывает почву, — сказал Канзиан.
— Это в его сценарии дальше, — предположил Фортала.
— Или ближе, если мы немного подтолкнем его под руку, — добавил Канзиан.
— Последний и роковой шаг. Надо бы подумать, как нам его вспугнуть.
— И побыстрей, — твердо подытожил Форкосиган.

* * *

Призрачная маска — лицо Карин — витала перед глазами Корделии весь день, и даже на следующее утро, проснувшись, она не избавилась от этого видения. Что думала Карин? Что чувствовала? Может, эта бесчувственность не притворство, но правда? А может, Карин тянет время. А может, всецело на стороне Фордариана. «Если бы я знала, что она думает, то поняла бы ее поступки. Если бы я знала, как она поступает, то поняла бы ее мысли».
Слишком много неизвестных в этом уравнении. «Будь я на месте Карин…» Правомерна ли такая аналогия? Способна ли Корделия, да и кто угодно другой, делать выводы за другого человека? У них с Карин много общего: они обе женщины, матери, примерно одних лет, и сыновьям обеих грозит опасность… Корделия извлекла сандалик Грегора из скудной кучки своих горских сувениров и повертела в руках. «Мама тоже меня схватила, и у меня сандалик свалился. Остался у мамы в руке. Я его плохо застегнул…» Возможно, Корделии стоит довериться своему разуму — и она может точно воспроизвести ход мыслей Карин.
Тут звякнул комм-пульт — примерно в тот же час, что и вчера, — и Корделия бросилась к нему. Новые передачи из столицы, новые данные, да все что угодно, способное разбить порочный круг абсурда? Но лицо, соткавшееся над видеопластиной, принадлежало не лейтенанту Куделке, а незнакомому офицеру со значками разведки в петлицах.
— Леди Форкосиган? — переспросил тот почтительно.
— Да?
— Говорит майор Сиркодж, начальник караула на главном входе. В мои обязанности входит проверять всех вновь прибывших, перебежчиков из мятежных подразделений и так далее. А также собирать новые разведданные, которые они доставляют. Полчаса назад сюда явился человек, который утверждает, что бежал из столицы, но отказывается доложиться по форме. Он заявил, что у него аллергия к фаст-пенте; мы проверили, это действительно так, применение препарата убьет его. Этот человек просит — настаивает, если точно, — на разговоре с вами. Он может оказаться убийцей…
Сердце Корделии тяжело забилось. Она склонилась к самому головиду, точно пытаясь влезть в него. — Он ничего с собою не принес? — выдавила она перехваченным горлом. «Например, бак в полметра высотой со множеством мигающих лампочек и крупной надписью красными буквами 'Верх здесь'? Выглядит чертовски таинственно, и любого охранника доведет до припадка…» — Как его зовут, майор?
— Он ни принес ничего, кроме того, что на нем надето, и он в скверном состоянии. Его имя — Вааген. Капитан Вааген.
— Уже иду!
— Нет, миледи! Это человек чуть ли не бредит. Он может быть опасен, я не вправе вам позволить… — Конец фразы был адресован уже пустой комнате.
Друшняковой пришлось бежать, чтобы поспеть за Корделией. До караульного помещения у главного входа Корделия добралась меньше, чем за семь минут, и остановилась в коридоре, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскользнуть. Спокойно. Спокойно. Бешенство на Сиркоджа явно не действует.
Она высоко подняла голову и вошла в кабинет. — Передайте майору Сиркоджу, что леди Форкосиган желает его видеть, — сказала она дежурному; тот посмотрел на нее с уважительным изумлением и послушно склонился к комм-пульту.
Через несколько бесконечных минут появился и сам Сиркодж. Корделия мысленно отметила, через какую дверь он вошел.
— Я должна видеть капитана Ваагена.
— Миледи, он может быть опасен, — начал Сиркодж точно с той же фразы, на которой оборвался разговор по комму. — Его могли запрограммировать самым непредвиденным образом…
Интересно, если она вцепится Сиркоджу в горло, не выдавит ли она из него хоть капельку здравого смысла? Вряд ли. Не сработает. Она глубоко вздохнула. — А что вы мне позволите  ? Могу я хотя бы поговорить с ним по головиду?
Сиркодж задумался. — Можно, наверное. Мы параллельно сможем и перепроверить, тот ли он, за кого себя выдает, и записывать этот разговор. Это очень удобно.
Майор отвел ее в соседнюю комнату и включил монитор. Дыхание вырвалось из груди Корделии с тихим стоном.
Вааген, в зеленых форменных брюках и когда-то белой рубашке в бурых пятнах, шатался по одиночной камере предварительного заключения от стены к стене. Он ужасающе отличался от того подтянутого, энергичного ученого, каким Корделия видела его в лаборатории в Имперском госпитале. Оба глаза окружали пурпурно-синюшные кровоподтеки, одно веко заплыло так, что почти закрывало глаз, и в щелке виднелось что-то жуткое кроваво-алое. Капитан двигался, сгорбившись. Грязный, измученный бессонницей, с разбитыми губами…
— Предоставьте ему медика! — по тому, как подскочил майор, Корделия поняла, что кричит.
— Мы оценили его состояние. Жизни оно не угрожает. Как только он пойдет проверку безопасности, его начнут лечить, — упрямо стоял на своем Сиркодж.
— Тогда соедините меня с ним, — процедила Корделия сквозь зубы. — Дру, возвращайся в кабинет, позвони Эйрелу. Расскажи ему, что тут происходит.
Сиркоджа последнее замечание явно встревожило, но он храбро настоял на соблюдении должного порядка. Секунды, пока человек Сиркоджа не дошел до зоны заключения и не отвел Ваагена к комм-пульту, тянулись нескончаемо…
Наконец лицо капитана появилось над видеопластиной. На нем, точно в зеркале, отражалось страстное напряжение самой Корделии. Наконец-то!
— Вааген! Что случилось?!
— Миледи! — Капитан подался к видеокамере. Его стиснутые руки тряслись. — Эти идиоты, кретины, невежды, тупицы… — тут он разразился совсем грязной бессильной руганью, умолк, перевел дух и заговорил снова — быстро, лаконично, точно ее изображение могло в любую секунду исчезнуть. — Сперва мы думали, что все обойдется. Бои в городе затихли через два дня. Мы спрятали репликатор в Имперском госпитале, и никто там не появлялся. Мы не высовывались, ночевали в лаборатории по очереди. Потом Генри удалось вывезти из города жену, и мы оба там поселились. Пытались тайно продолжать лечение. Хотя могли бы переждать, пока нас не вызволят. Все должно было сдвинуться с мертвой точки, так или иначе…
Мы уже почти успокоились, но тут пришли они. Этой… нет, вчера. — Он запустил пальцы в шевелюру, точно пытаясь как-то состыковать реальное время и былой кошмар, когда часы сошли с ума. — Отряд Фордариана. Пришли за репликатором. Мы заперлись в лаборатории, они взломали дверь. И потребовали его. Мы отказались, отказались говорить, где он, а против фаст-пенты мы оба были привиты, так что они принялись нас просто избивать. Генри забили до смерти, как уличного оборванца, словно он был никем… весь его ум, образование, все будущее погибло под ударами приклада какого-то косноязычного болвана… — По его лицу текли слезы.
Корделия застыла, побелев; ее охватил приступ искаженного дежа вю. Тысячу раз она проигрывала в голове сцену погрома в лаборатории, но ни разу не видела в ней на полу ни мертвого доктора Генри, ни избитого до потери сознания Ваагена.
— Потом они разнесли лабораторию. Все, все результаты лечения. Работа Генри по ожогам погибла. Они… зачем это? Все пропало! — Хриплый от ярости голос надломился.
— Они… отыскали репликатор? И выкинули? — Она представила это как наяву, как видела уже не раз: выплескивающуюся…
— В конце концов нашли. И забрали с собой. А меня  отпустили. — Он помотал головой.
— Забрали, — тупо повторила Корделия. «Зачем? Какой смысл забирать сложную технику без умеющих с ней обращаться специалистов?» — И отпустили вас. Наверное, чтобы вы бросились к нам. И все рассказали.
— Вы поняли, миледи.
— Куда, как вы думаете? Куда его забрали?
— Скорее всего, в императорский дворец, — прозвучал из-за ее плеча голос Форкосигана. — Всех самых важных заложников держат там. Я поручу разведке этим заняться. — Лицо его посерело. — Похоже, не одни мы усиливаем нажим.

Глава 15

Не прошло и двух минут после появления Форкосигана в караульном помещении у главного входа, как капитана Ваагена уже положили на парящую платформу и повезли в лазарет, куда вызвали лучшего на базе хирурга-травматолога. Корделия с горечью подумала о природе командной цепочки — ни правды, ни разумных оснований, ни спешной необходимости не хватило, чтобы придать власти кому-то вне этой цепочки.
Дальнейшие расспросы ученого подождут, пусть его сначала подлечат. Форкосиган воспользовался этой паузой, чтобы поставить новую задачу перед Иллианом и его людьми. Корделия же все это время наматывала круги по комнате ожидания в лазарете. Друшнякова наблюдала за нею в тихом ужасе, но ей хватило ума не произнести ни слова бесполезных, как они обе понимали, утешений.
Наконец травматолог вышел из операционной и сообщил, что Вааген в достаточно ясном сознании, чтобы его коротко — коротко, он подчеркивает — допросить. Появился Эйрел, а за ним — Куделка с Иллианом, и они всей толпой проследовали к койке, где лежал Вааген, с повязкой на глазу и под капельницей с лекарственным раствором.
Хриплым и срывающимся голосом Вааген добавил еще несколько жутких подробностей, не изменивших по большому счету ту картину, что сложилась у Корделии сразу.
Иллиан слушал с неослабевающим вниманием. — Наш человек во дворце подтверждает эту информацию, — сообщил он, когда Вааген договорил и его измученный шепот смолк. — Судя по всему, репликатор принесли вчера и поместили в наиболее охраняемом крыле здания, поблизости от покоев принцессы Карин. Наши люди не поняли, что это за штука, и решили, что это некое устройство, возможно — бомба, чтобы в последнем бою уничтожить дворец со всеми, кто там находится.
Вааген фыркнул, закашлялся и поморщился.
— Есть там кто-нибудь, способный о нем позаботиться? — Корделия задала вопрос, до которого никто почему-то до сих пор не додумался. — Доктор, медтехник — хоть кто-то?
Иллиан наморщил лоб. — Не знаю, миледи. Попытаюсь выяснить, но каждый контакт подвергает наших людей дополнительной опасности.
— Хм.
— Лечение все равно прервано, — пробормотал Вааген. Его пальцы неосознанно теребили край одеяла. — Все к черту.
— Понимаю, у вас пропали все записи, но… не могли бы вы восстановить сделанное? — робко спросила Корделия. — То есть, если получите репликатор обратно. Сможете ли начать с того, на чем остановились?
— К тому времени, как мы получим его обратно, начинать придется уже не с того самого места. И не все знал я, что-то погибло вместе с Генри.
Корделия набрала воздуху. — Насколько я помню, у эскобарских переносных репликаторов двухнедельный рабочий цикл. Когда вы в последний раз заряжали его, меняли фильтры и питательный раствор?
— Батарей там хватит на несколько месяцев, — поправил ее Вааген. — Вот фильтры — это уже проблема. Но самое скверное — питательный раствор. У плода такой усиленный обмен, что он умрет от голода за пару суток до того, как система закупорится отходами. Хотя продукты распада все равно забьют фильтры сразу же, как только в обмен включатся нежировые ткани.
Избегая взгляда мужа, Корделия смотрела прямо на Ваагена, а он не сводил своего единственного глаза с нее, и лицо его выражало не просто физическую боль.
— И когда вы с Генри в последний раз обслуживали репликатор?
— Четырнадцатого.
— Осталось меньше шести дней, — прошептала Корделия в ужасе.
— Да… где-то так. Какое сегодня число? — Вааген огляделся с такой не свойственной ему растерянностью, что у Корделии заныло сердце.
— Временной фактор важен лишь в том случае, если за репликатором никто не присматривает, — вмешался Эйрел. — Есть дворцовый врач, лечивший Карен и Грегора, — неужели он не догадается, что надо что-то делать?
— Сэр, — поправил Иллиан, — мне доложили, что личный врач принцессы погиб в первый же день боев во дворце. Подтверждено из двух независимых источников — так что я вынужден считать этот факт достоверным.
Они могут убить Майлза просто по собственному невежеству, в смятении поняла Корделия. Даже не специально. Да что там, любой из тайных сторонников регента — и тот потенциальная угроза ее сыну: он может погубить младенца в героической уверенности, что обезвреживает бомбу.
Вааген беспокойно заворочался под одеялом. Эйрел поймал взгляд Корделии и кивнул ей на дверь. — Благодарю, капитан Вааген. Вы сослужили нам беспримерную службу. Большую, чем от вас требовал долг.
— Чертов долг, — пробормотал Вааген. — Все к черту… проклятые невежды…
Они вышли, оставив Ваагена выздоравливать, но не знать покоя. Когда Форкосиган в коридоре отослал Иллиана по делам, число которых росло с каждым часом, Корделия наконец взглянула мужу в лицо. — Что теперь?
Губы его плотно сжались в ниточку, взгляд стал отсутствующим от тех же расчетов, что мелькали и в голове Корделии, но осложненных тысячью дополнительных факторов, о которых она могла лишь догадываться. Он медленно проговорил: — На самом деле, ничего не изменилось. Все, как и было.
— Изменилось. Настолько, насколько велика разница между тем, кто затаился и спрятался, и тем, кто в плену. Но почему Фордариан тянул до этого дня? Если он прежде вообще не знал о существовании Майлза, кто ему рассказал? Может, Карин, когда решила перейти на его сторону окончательно?
У Друшняковой при этом предположении вид сделался больной.
— А может, он играет с нами, — ответил Эйрел. — И все это время держал репликатор про запас, до того момента, когда ему понадобится новый рычаг давления.
— Нашего сына, — поправила Корделия. — Не репликатор. — Она сверлила мужа взглядом — серые глаза были сейчас такими отсутствующими! — и мысленно внушала ему: ну увидь же меня! вернись! — Нам надо это обсудить.
Она потянула Эйрела по коридору к ближайшей двери — это оказалась комната для врачебных консилиумов, — и зажгла там свет, Эйрел послушно уселся за стол и ждал. Ку сел рядом, Корделия — напротив, Дру встала за ее спиной. «Прежде мы всегда были на одной стороне».
Эйрел смотрел на нее с беспокойством. — Да, Корделия?
— Что творится у тебя в голове? — вопросила она. — На каком мы свете?
— Я… я сожалею. Задним числом. Сожалею, что не устроил вылазку в столицу. Дворец куда сильней укреплен, чем госпиталь, и проникнуть туда намного трудней и опасней. И все же… Я не мог поступить иначе. Когда я просил своих офицеров ждать, дрожа от страха за свои семьи, то не мог позволить себе самому рисковать людьми и ценными ресурсами ради личных целей. Положение Майлза… давало мне право требовать от них верности несмотря на все давление Фордариана. Они знали, что я не жду от них больших жертв, чем те, на которые иду сам.
— Но теперь-то ситуация изменилась, — заметила Корделия. — Вы рискуете по-разному. У их родных времени сколько угодно, а у Майлза — всего шесть дней минус то время, что мы потратим на споры. — Она слышала тиканье часов прямо в своей голове.
Эйрел ничего не ответил.
— Эйрел… за все время, что мы с тобой прожили, просила ли я тебя хоть раз об одолжении? Как Регента?
Печальная полуулыбка скользнула по его губам и пропала. Теперь он не сводил с Корделии глаз. — Ни разу, — прошептал Форкосиган. Они сидели, напрягшись, подавшись навстречу друг другу; он — поставил локти на стол и сцепил ладони под подбородком, она — положила обе ладони ровно, упершись в столешницу.
— Вот теперь прошу.
— Теперь, — отозвался он после долгой паузы, — крайне щекотливый момент в плане общей стратегической ситуации. Прямо сейчас мы ведем тайные переговоры с двумя главными командующими Фордариана, готовыми его сдать. Космические войска вот-вот примут решение. Мы на грани того, чтобы повергнуть Фордариана без крупного сражения.
Интересно, задумалась Корделия, сколько командующих самого Форкосигана ведут сейчас такие же переговоры с врагом? Время покажет. Время.
Форкосиган продолжал: — Если… если переговоры завершатся успешно, так, как я хочу, мы сможем вызволить большую часть заложников одним широкомасштабным рейдом с той стороны, откуда Фордариан нас не ждет.
— О большом рейде я не прошу.
— Не просишь. Но локальная операция, особенно если она сорвется, может серьезно помешать успеху большой, которая осуществится позже.
— Может?
— Может. — Он опустил голову, подтверждая, что говорит только о вероятностях, в которых сам не уверен.
— Когда?
— Дней через десять.
— Не годится.
— Да. Я попытаюсь ускорить события, но ты же понимаешь — если я упущу этот шанс, за мою ошибку заплатят жизнями несколько тысяч человек.
Она прекрасно его понимала. — Хорошо. Давай пока оставим в покое барраярскую армию. Отпусти меня.  Может, с одним-двумя оруженосцами и при условии точнейшей — прямо-таки точечной — секретности. Личное предприятие.
Он хлопнул руками по столу, выкрикнув: — Нет! Боже правый, Корделия!
— Сомневаешься в моих способностях? — с опасной ноткой в голосе спросила она. «Я-то сама — сомневаюсь. Но сейчас не время в этом признаваться». - 'Милый капитан' — это просто ласкательное прозвище для избалованной женушки, или как?
— Я видел, как ты совершала поразительные вещи…
«Но видел и как я садилась в лужу, нет?»
— … но я не могу тобою рисковать. Боже. Я же с ума сойду. Ждать, не зная…
— Ты именно этого от меня хочешь. Чтобы я ждала, ничего не зная. Ты требуешь от меня этого каждый день.
— Ты сильней меня. Ты необыкновенно сильная.
— Не подлизывайся. Неубедительно.
Но он уже решился; взгляд у него стал острым, как нож. — Нет. Никакой самодеятельности. Я запрещаю, Корделия. Категорически и полностью. Выбрось эту мысль из головы. Я не могу рисковать вами обоими.
— Ты это делаешь. Сейчас.
Эйрел стиснул зубы и склонил голову. Намек принят и понят. Куделка, беспокойно ерзавший на стуле, в ужасе переводил взгляд с одной на другого. Корделия почувствовала, как Дру стиснула побелевшими пальцами спинку стула.
Казалось, Форкосигана расплющивает меж двумя огромными жерновами; ей вовсе не хотелось видеть, как он окажется перемолот в пыль. Еще секунда, и он потребует от нее слова не покидать базу, не рисковать…
Она разжала пальцы и протянула мужу открытую ладонь. — Я бы выбрала другой путь. Но меня никто не назначал регентом Барраяра.
Напряжение покинуло его вместе со вздохом. — Это невообразимо.
«Недостаток воображения свойственен всем барраярцам, милый мой».

* * *

Возвращаясь в их с Эйрелом квартирку, Корделия у самой двери повстречалась в коридоре с графом Петром. Он переменился; исчез уставший вымотанный дикарь из глуши, с которым она рассталась на горной тропинке. Теперь на нем был спокойный костюм человека из высшего общества, какие предпочитают носить вышедшие в отставку фор-лорды или имперские министры: аккуратные брюки, начищенные ботинки и прекрасного покроя китель. За его плечом маячил Ботари — снова облаченный в свою официальную коричневую с серебром ливрею — с перекинутым через руку плотным пальто. Из этого Корделия заключила, что Петр буквально только что вернулся из своей дипломатической поездки к собратьям-графам на севере от владений Фордариана. Видимо, люди Форкосигана сейчас могли перемещаться свободно, за исключением земель, которые удерживал Фордариан.
— А! Корделия. — Петр приветствовал ее церемонным и осторожным поклоном, явно не желая возобновлять вражды. Корделия была этому рада. Она сомневалась, что в ее истерзанном сердце осталось желание воевать хоть с кем-то.
— Добрый день, сэр. Поездка прошла удачно?
— Весьма. Где Эйрел?
— Пошел в разведсектор. Наверное, проконсультироваться у Иллиана насчет последних докладов из столицы.
— О? Что случилось?
— У нас объявился капитан Вааген. Его избили до полусмерти, но он все же смог выбраться из столицы. Похоже, до Фордариана, наконец, дошло, что у него есть еще один заложник. Его отряд утащил репликатор с Майлзом из госпиталя и доставил во дворец. Я ожидаю от него какой-то реакции по этому поводу в ближайшее время, но пока он, без сомнения, медлит, чтобы мы полностью насладились рассказом Ваагена.
Петр вздернул подбородок, и у него вырвался резкий, короткий смешок. — Вот уж пустая угроза.
Корделии удалось разжать челюсти, чтобы произнести: — Вы о чем, сэр? — Она точно знала, о чем, но пусть граф сам дойдет до предела. «До конца. Ну давай, не стесняйся. Выкладывай».
Его губы дрогнули — то ли в гримасе недоумения, то ли в улыбке. — О том, что Фордариан невольно сослужил хорошую службу нашему Дому. Уверен, что сам он этого не понял.
«Будь Эйрел здесь, ты бы не посмел этого произнести, старик! А не ты ли сам это подстроил?» Боже, но не может же она так ему и сказать…
— Это вы подстроили? — упрямо спросила она.
У графа голова дернулась, точно от удара. — Я не имею дел с предателями!
— Он ведь из вашей Партии Старых Форов. Ваших природных союзников. Вы всегда говорили, что Эйрел чересчур прогрессивен…
— Ты смеешь обвинять меня…! — Негодование графа переросло в чистое бешенство.
Но и у Корделии от ярости перед глазами было все красно. — На вашей совести уже попытка убийства, так почему бы не предательства? Остается только надеяться, что вы и с ним не справитесь.
Граф задыхался от ярости: — Это уж слишком!
— Нет, старик. Этого еще мало!
Дру была в полном ужасе. Лицо Ботари оставалось бесстрастным, как камень. Рука у графа дернулась, точно он хотел ударить Корделию. Ботари посмотрел на собственные ладони, и глаза его забегали и странно блеснули.
— Пока Видаль Фордариан не может оказать мне лучшей услуги, чем выкинуть мутанта из банки, я ему об этом не скажу, — огрызнулся Петр. — Куда забавнее наблюдать, как он пойдет с джокера, считая его тузом, а потом не сможет понять, с чего это проигрывает. Эйрел знает… представляю, что за облегчение он испытывает от того, что Фордариан сам все за него сделает. Разве что ты его уже околдовала и подначила на какую-нибудь редкостную глупость.
— Эйрел ничего не предпринимает.
— Хороший мальчик. Я уж думал, он с тобой стал совсем бесхребетным. А он все-таки барраярец.
— Похоже на то, — бесцветным голосом отозвалась Корделия. Ее трясло, да и Петр был сейчас не лучше.
— Впрочем, это вопрос мелкий, — проговорил граф, то ли ей, то ли восстанавливая собственное самообладание. — Я принес милорду регенту гораздо более важные известия. Прощайте, миледи. — Он склонил голову в насмешливом поклоне и повернулся, чтобы уйти.
— Счастливо, — огрызнулась Корделия ему в спину и бросилась в свою квартиру.
Целых двадцать минут она вышагивала по комнате, прежде чем восстановила самообладание настолько, чтобы рискнуть заговорить хотя бы с Дру. Девушка съежилась на стуле в углу, стараясь делать вид, что ее здесь нет.
— Вы ведь на самом деле не думаете, что граф — предатель, миледи? — спросила Дру, когда Корделия умерила шаг.
Корделия покачала головой. — Нет. Я просто хотела ударить его в ответ как можно больней. Эта планета меня достает. Уже достала. — Она устало опустилась в кресло и откинула голову на мягкую спинку. Помолчала, потом добавила: — Эйрел верно говорит. Я не вправе рисковать. Нет, не совсем так… Я не вправе проиграть. А я больше себе не доверяю. Не знаю, что случилось с моей удачей. Я ее обронила где-то на чужбине. — «Забыла. Забыла, как я это делала».  Да верно: они с Ботари — два сапога пара, оба искалечены сверхдозой Барраяра.
— Миледи… — Друшнякова, не поднимая глаз, мяла подол юбки. — Я три года служила во дворце.
— Да…? — Сердце Корделии замерло, сбилось с ритма. В качестве упражнения в самоконтроле она прикрыла глаза и, не открывая их, попросила: — Поподробней, Дру.
— Негри сам меня учил. Я служила лично Карин, и он говорил, что я могу стать последней преградой между Карин с Грегором и… что бы ни проникло в самое сердце дворца, это что-то будет страшным. Он показал мне во дворце все. Постоянно натаскивал меня. Показал такие вещи, о каких, наверное, больше никто не знал. За время этих тренировок я выучила пять маршрутов экстренной эвакуации из дворца. Два из них включены в стандартные процедуры безопасности. Еще один он показал только своим основным помощникам, вроде Иллиана. А еще два — не знаю, был ли о них в курсе хоть кто-то, кроме самого Негри и императора Эзара. И вот я думаю… — она облизала губы, — тайный выход может ведь стать таким же тайным входом. Как вы думаете?
— Твои рассуждения чрезвычайно меня заинтересовали, Дру. Как выразился бы Эйрел. Давай дальше. — Корделия пока не открыла глаз.
— Так вот. Если бы мне удалось каким-то образом добраться до дворца, держу пари, я бы смогла проникнуть внутрь. Если фордариановцы просто приняли все системы безопасности как есть и лишь усилили их.
— И выбраться назад?
— А почему нет?
Корделия обнаружила, что позабыла, как дышать…
— Скажи мне, Дру: кому ты служишь?
— Капитану… — начала она отвечать автоматически, но смущенно запнулась. — Негри. Но ведь он умер. Тогда, наверное, коммандеру… то есть капитану Иллиану.
— Позволь, я по-другому спрошу. — Корделия наконец решилась открыть глаза. — Кому ты посвятила свою жизнь?
— Карин. И Грегору, конечно. Но они ведь были неразрывным целым.
— Да, и остаются до сих пор. Это я тебе как мать ручаюсь. — Она взглянула в голубые глаза Дру. — Но Карин отдала тебя мне.
— Чтобы вы стали моей наставницей. Мы думали, что вы были солдатом.
— Никогда. Но это не значит, что я никогда не сражалась. — Корделия помолчала. — Какова твоя цена, Дру? Ты отдашь свою жизнь в мои руки — не буду говорить про присягу, пусть в это другие идиоты играют, — в обмен на что?
— На Карин, — решительно ответила Друшнякова. — Я смотрю и вижу, как они постепенно приходят в выводу, что ею можно пожертвовать. А я три года подряд, день за днем, готова была отдать свою жизнь, потому что верила, насколько важна жизнь принцессы. Когда наблюдаешь за человеком так долго и так близко, то воспринимаешь его в истинном свете. Они, похоже, думают, что мою верность можно просто переключить, словно я охранный робот. Но во всем этом есть что-то неправильное. Я хочу… хотя бы попытаться ее спасти. В обмен на это… все, что вы пожелаете, миледи.
— А-а. — Корделия провела пальцем по губам. — Выглядит… равноценным обменом. Одну списанную ими жизнь за другую. Карин за Майлза. — Она обмякла в кресле, глубоко задумавшись.
Сперва смотришь. Потом делаешь сама.  — Нас двоих недостаточно, — покачала она головой, наконец. — Нужен… человек, который знает город. Сильный человек, чтобы прикрывать нам спину. Вооруженный, бдительный, недремлющий. Мне нужен друг. — Губы Корделии сложились в едва заметную улыбку. — Друг, который ближе, чем брат. — Она встала и подошла к комму.

* * *

— Вы меня хотели видеть, миледи? — спросил сержант Ботари.
— Да. Заходите, пожалуйста.
Квартиры старших офицеров у Ботари благоговения не вызывали, но все же он озадаченно нахмурился, когда Корделия предложила ему сесть. Она села в привычное кресло Эйрела — напротив сержанта, по другую сторону журнального столика. Дру снова уселась в уголке, наблюдая за ними в настороженном молчании.
Корделия разглядывала Ботари, а он — ее. По крайней мере, физически он был вроде в норме, хотя на лице его и пролегли морщины от внутреннего напряжения. Она ощущала, точно шестым чувством, как в его теле курсируют токи: электрические разряды ярости, сдерживающие ловушки самоконтроля, а подо всем — спутанный клубок, наэлектризованный опасной сексуальностью. Резонанс энергий, возрастающих все сильней и не находящих выхода. Ему отчаянно необходимо получить приказ действовать, прежде, чем эта энергия прорветсяь неконтролируемо и сама по себе. Корделия моргнула, заставив себя вновь увидеть не суть, но не такую пугающую оболочку: усталого некрасивого мужчину в великолепном коричневом мундире.
К ее удивлению, Ботари начал первым. — Миледи. Вы ничего не слышали про Елену?
«Гадаешь, почему я позвала тебя сюда?» К своему стыду, про Елену она почти забыла. — Боюсь, ничего нового. Сообщалось, что ее вместе с мистрис Хисопи по-прежнему держат в гостинице на окраине города; ее фордариановское СБ отвело для содержания пленников, когда у них тюрьмы переполнились. Вместе с остальными второстепенными заложниками. Ее не перевели ни во дворец, ни куда-то еще.
Елена, в отличие от Карин, сейчас не во дворце, далеко от цели их тайной миссии. Если сержант спросит, что и сколько Корделии сможет ему пообещать?
— Я слышал про вашего сына, миледи. Мне жаль.
— Моего мутанта, как сказал бы Петр. — Она наблюдала за сержантом, и по осанке, плечам, спине, животу могла прочесть больше, чем по бесстрастному носатому лицу.
— Насчет графа Петра, — заговорил Ботари и смолк, стиснув переплетенные пальцы и зажав руки между колен. — Я хотел поговорить с адмиралом. Но не подумал, что могу с вами. А должен был.
— Конечно. — А теперь-то что? 
— Ко мне подошел вчера какой-то человек. В спортзале. Он был не в мундире, на нем ни кубиков, ни нашивок с именем. Он предложил мне Елену. Жизнь Елены за то, чтобы я убил графа Петра.
— Соблазнительно, — выдохнула Корделия прежде, чем успела прикусить язык. — И какие, гм, гарантии он предложил?
— Вот и я о том же себя спросил, почти сразу. Когда я буду в полной заднице, когда меня, может, вообще казнят, кому будет дело до незаконнорожденной сироты? Я подумал, что все это проверка, просто очередная проверка. Я стал потом его высматривать, но больше так ни разу и не видел. — Он вздохнул. — Теперь мне кажется, что это была галлюцинация.
На лице Дру было выражение глубочайшего разочарования, но, к счастью, Ботари смотрел в этот момент в другую сторону и не заметил этого. Корделия чуть наморщила брови, утихомиривая девушку.
— Разве у вас бывают галлюцинации? — спросила Корделия.
— Нет, наверное. Только кошмары по ночам. Я стараюсь поменьше спать.
— У меня… свои сложности, — призналась Корделия. — Вы ведь слышали, что я рассказала графу.
— Да, миледи.
— А вы что нас время поджимает, вы тоже слышали?
— Время?
— Если репликатор не перезарядить, он уже через шесть дней перестанет поддерживать жизнь Майлза. Эйрел утверждает, что наш сын не в большей опасности, чем семьи его офицеров. Но я с ним не согласна.
— Я слышал, за спиною адмирала говорят еще кое-что.
— И что же?
— Что это нечестно. «Сын адмирала — мутант, он не жилец, а мы рискуем нормальными детьми».
— Не думаю, чтобы он знал… про такие разговоры.
— Кто же осмелится сказать такое ему в лицо?
— Немногие. Наверное, даже Иллиан не рискнет. — «Хотя Петр, скорее всего, не преминет эту новость передать, как только услышит. Черт, что наши сторонники, что верные нам люди — все просто мечтают опустошить этот несчастный репликатор!» подумала она мрачно и заговорила снова: — Сержант. Кому вы служите?
— Я приносил присягу оруженосца графу Петру, — объяснил очевидный факт Ботари. Он глядел на Корделию в упор, и странная улыбка чуть кривила уголок его рта.
— Позвольте мне переспросить другими словами. Я знаю, по закону наказание, положенное оруженосцу за самовольную отлучку, ужасно. Но, предположим…
— Миледи. — Он поднял руку, останавливая ее на полуслове. — Вы помните, как на лужайке перед домом в Форкосиган-Сюрло, когда мы клали тело Негри во флаер, милорд Регент приказал мне повиноваться вашему голосу как его собственному?
Корделия подняла брови. — И…?
— Он этого приказа так и не отменил.
— Сержант, — выдохнула она, — никогда бы не подумала… да вы настоящий законник из казармы!
Его улыбка сделалась на миллиметр шире. — И ваш голос — это голос самого императора. Формально.
— Это так, — с восторгом прошептала она, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони.
Ботари склонился вперед; его ладони теперь спокойно и неподвижно свисали между колен. — Итак, миледи. О чем вы говорили?

* * *

Подземный гараж представлял собой огромный зал с низким, отдающимся гулким эхом, сводом. Падающий из стеклянной кабинки диспетчера свет прорезал темноту. Корделия вместе с Дру ждала в тени выхода из лифтовой шахты и сквозь прямоугольник окошка диспетчерской смотрела, как Ботари договаривается с офицером, отвечавшим за транспорт. Оруженосец генерала Форкосигана выписывал машину для своего сеньора. Пароли и удостоверения Ботари были явно в полном порядке. Дежурный вставил карточку Ботари в свой компьютер, получил отпечаток его ладони на сенсорной пластине и моментально отдал своим людям нужные приказы.
Сработает ли их простой план, отчаянно спрашивала себя Корделия снова и снова. А если нет, что им еще останется? У нее в голове высветился спланированный маршрут, точно красная ниточка на карте. Не на север, прямо к цели, но сначала на юг, машиной — в соседний, верный Форкосигану Округ. Там бросить приметную правительственную машину и поехать на монорельсе на запад, в следующий Округ, потом на север — еще в один, потом на восток, в нейтральную зону графа Форинниса, ставшую предметом интереса дипломатов обеих сторон. Она вдруг припомнила, как Петр сказал: «Эйрел, клянусь — если Фориннис не перестанет вилять и заигрывать с обеими сторонами, сам держась середины, то стоит его вздернуть выше Фордариана, когда все кончится». А потом — в столичный Округ, в блокированную столицу, каким-то образом. Предстоит покрыть внушительное расстояние. Втрое длиннее прямого пути.
Так долго! Сердце ее стремилось на север, подобно стрелке компаса.
Сложнее всего будет в самом первом и последнем из Округов. Люди Эйрела могут отнестись к их предприятию даже более враждебно, чем фордариановцы. И от этих «невозможно», помноженных одно на другое, у Корделии голова шла кругом.
«Шаг за шагом», напомнила она себе твердо. По шагу за раз. Просто выбраться с Базы Тейнери; это они сделать смогут. Подели бесконечное будущее на пятиминутные кубики и бери их один за другим.
Вот истекли первые пять минут, и стремительная, сверкающая штабная машина генерала показалась из гаража. Малая победа — награда за малое терпение и риск. Что же принесет им великое терпение и смелость отчаянная?
Ботари придирчиво осмотрел машину, словно сомневался, достаточно ли она хороша для его господина. Офицер-транспортник беспокойно ждал вердикта и с явным облегчением выдохнул, когда оруженосец великого генерала, проведя ладонью по стеклу и насупившись на следы пыли на руке, все же неохотно согласился. Ботари подвел машину прямо к выходу из лифта и припарковал так, чтобы полностью загородить садящихся в салон пассажиров от взгляда из диспетчерской.
Дру подхватила сумку, куда было упаковано множество самой разнообразной одежды — включая горские обноски Корделии и Ботари, — плюс скудный набор оружия. Ботари затемнил колпак заднего отделения машины до зеркальной непрозрачности и открыл его.
— Миледи! — донесся у них из-за спины, от лифтовой шахты, встревоженный голос лейтенанта Куделки. — Что вы делаете?
Корделия прикусила язык, чтобы не выругаться. Она быстро сменила свирепое выражение на своем лице на легкомысленную, удивленную улыбку и лишь тогда обернулась. — Привет, Ку. Что стряслось?
Он недоуменно нахмурился, глядя на нее, на Дру и на саквояж. — Я первый спросил.
Лейтенант запыхался; должно быть, он пустился вдогонку, не обнаружив Корделию дома. С каким-то поручением? Вот уж некстати.
Улыбка Корделии застыла; она воочию представила себе картину, как из лифтовой шахты горохом сыплется отряд охраны, желающих проверить ее — или как минимум ее намерения — Мы… едем.
Он скептически поджал губы. — Да? А адмирал в курсе? И где тогда отряд внешней охраны из людей Иллиана?
— Поехал вперед, — хладнокровно солгала Корделия.
Звучало это правдоподобно, и в глазах Куделки мелькнуло сомнение. Увы, лишь на мгновение. — Погодите-ка…
— Лейтенант, — вмешался сержант Ботари, — Взгляните-ка сюда. — Он она показал на заднее, пассажирское отделение машины.
Куделка склонился посмотреть. — Ну, что? — нетерпеливо переспросил он.
Корделия поморщилась, когда Ботари ребром ладони рубанул Куделку по основанию шеи, и поморщилась вторично — когда голова лейтенанта с тяжелым стуком врезалась в обшивку дальней части салона, поскольку Ботари помог ему мощным толчком в спину и поясницу. Трость-шпага с грохотом свалилась на бетон.
— Внутрь! — Напряженным, низким рыком распорядился Ботари, одновременно окинув быстрым взглядом ангар и застекленную диспетчерскую.
Друшнякова швырнула сумку в машину и нырнула вслед за Куделкой, перелезая через него и бесцеремонно отпихивая перегораживающие ей путь длинные руки и ноги. Корделия подобрала трость и тоже втиснулась внутрь. Ботари откозырял, закрыл непрозрачное стекло и сел на водительское место.
Машина плавно тронулась с места. Корделии пришлось подавить приступ неразумной паники, когда Ботари затормозил у первого пропускного пункта. Она видела и слышала охранников так четко, что пришлось строго себе напомнить: они-то видят только собственное отражение в зеркальном стекле. Но генералу Петру везде была дорога. Как здорово быть генералом Петром! Хотя в нынешние смутные времена даже великий генерал не мог бы въехать на Базу Тейнери, не открыв дверцу машины и не позволив ее просканировать. Команда на внешних воротах, занятая досмотром прибывшей на базу здоровенной колонны грузовиков, жестом велела им проезжать. Они укладывались в срок — как планировала и как молилась Корделия.
Корделия вместе с Дру наконец-то усадили ровно бесчувственного Куделку, сползшего на сидение. Его пугающая вялость проходила; он моргнул и застонал. Голова, шея и плечи Куделки были одними из немногих частей его тела, где не были проложены искусственные нервы, так что Корделия понадеялась: ничего из имплантатов они не повредили.
Напряженным, полным беспокойства голосом Дру осведомилась: — Ну и что нам с ним теперь делать?
— Высадить его на дороге нельзя: он вернется и поднимет тревогу, — ответила Корделия, — А если привязать его к дереву где-нибудь в стороне, его могут просто не найти. Нам его лучше связать, он приходит в себя.
— Я с ним справлюсь.
— Боюсь, ему и так уже досталось.
Друшнякова связала Куделке руки скрученным шарфом, вытащенным из сумки; хитрые узлы вязать она явно умела.
— Он может нам пригодиться, — задумчиво произнесла Корделия.
— Он нас выдаст, — нахмурилась Дру.
— А может, и нет. Во всяком случае, не на вражеской территории. А тогда нам останется один лишь путь — вперед.
Куделка перестал вращать глазами, точно следя за кружащимися в воздухе невидимыми звездочками, и наконец-то сфокусировал взгляд. Корделия с облегчением отметила, что зрачки у него одинакового размера.
— Миледи… Корделия, — прохрипел он. Руки его тщетно дергались в шелковых путах. — Это безумие. Вы идете прямо в лапы к фордариановским солдатам. И тогда у Фордариана будет два рычага давления на адмирала вместо одного. К тому же вы с Ботари знаете, где находится император!
— Находился, — поправила его Корделия, — неделю назад. С тех пор, я уверена, его перевезли в другое место. А Эйрел, по-моему, уже продемонстрировал способность не уступать нажиму Фордариана. Не недооценивай его.
— Сержант Ботари! — Куделка подался вперед, обращаясь к интеркому. Стекло между водительским и пассажирским отделением было сейчас затемнено до зеркального блеска.
— Да, лейтенант? — отозвался монотонный бас Ботари.
— Я приказываю тебе повернуть назад.
Крошечная пауза. — Я больше не на императорской службе, сэр. Я в отставке.
— Но ты же служишь графу Петру. Он тебе такого не приказывал!
Пауза длиннее. И ответ тише: — Нет. Я — пес леди Форкосиган.
— Ты не принимаешь таблеток!
Корделия сама не знала, как подобное могло просочиться сквозь интерком, но почему-то увидела ответную хищную ухмылку сержанта.
— Поехали с нами, Ку, — принялась уговаривать его Корделия. — Подержи меня. Ради удачи. Ради жизни. Ради того, чтобы пощекотать нервы адреналином.
Друшнякова склонилась к нему с легкой улыбкой и выдохнула прямо в ухо: — Смотри на вещи правильно, Ку. Когда еще ты получишь шанс участвовать в настоящем бою?
Взгляд Куделки заметался справа налево, с одной похитительницы на другую. Турбины машины взвыли громче и пронзительней, и она устремилась вперед, в сгущающиеся сумерки.

Глава 16

Контрабандные овощи. Ошеломленная Корделия поняла, что сидит среди мешков цветной капусты и коробок с садовой блестяникой. Грузовичок на воздушной подушке, скрипя и чихая, вез груз южных овощей, тайными путями направляющихся в Форбарр-Султану, — как и компания Корделии. А в самом низу этой кучи могут отыскаться и мешки с капустой, сидя на которых она путешествовала то ли две, то ли три недели назад. Вот к каким перемещениям вынуждает причудливая экономика войны.
На провинции, контролируемые Фордарианом, верные лорду-регенту Округа наложили эмбарго. Хотя до голода было еще далеко, но цены на еду в Форбарр-Султане взлетели до небес — горожане делали запасы еще и в предвестии наступающей зимы. Поэтому бедные торговцы не упускали ни одного случая подзаработать, в том числе и на том, чтобы за взятку прибавить к своему крузу несколько нелегальных пассажиров.
Сама эта идея и ее реализация принадлежала Куделке. Первоначальное его негодование постепенно утихло, когда он почти против воли, но все же оказался втянут в обсуждение их дальнейших планов. Именно он разыскал в столице Округа Фориннисов оптовые склады и нашел место, откуда отправляли свой товар независимые первозчики. А вот сколько денег дать на взятку, решил Ботари; именно такую — мизерную, на взгляд Корделии, — сумму и могла бы заплатить компания отчавшихся сельских жителей.
— Мой отец был бакалейщиком, — неохотно объяснил Куделка Корделии, когда представлял ей свой план. — Я знаю, что делаю.
Корделия не сразу сообразила, почему он при этох словах настороженно покосился на Дру, но потом вспомнила, что ее отец из военных. Лейтенант и раньше рассказывал о своей сестре и о вдовой матери, ни разу не упоминал отца, и лишь сейчас Корделия поняла причину: Ку не то, чтобы с ним не ладил, но смущался своего происхождения.
Мясной фургон Куделка забраковал сразу. — Его фордариановская охранаостановит первым делом, — объяснил он, — не упустят случая вытрясти из водителя побольше бифштексов.
Непонятно было, говорит тот на основании своего армейского или торгового опыта, либо того и другого сразу. В любом случае, Корделия была благодарна Ку за одно то, что им не пришлось ехать, сидя на мерзких замороженных тушах.
Для своей инсценировки они нарядились как можно тщательнее, пересмотрев всю свою одежду, как из сумки, так и надетую на них самих. Ботари с Куделкой изображали только что уволенных в запас ветеранов, намеревающихся поправить свои жалкие дела, а Корделия с Дру — пару деревенских жительниц, привлеченных к этому плану. Обе женщины нарядились в действительно странное сочетание поношенных горских платьев и купленных в каком-нибудь секонд-хенде обносков высшего класса; эффект «платья с чужого плеча» усиливался тем, что они поменялись одеждой.
Измученная Корделия прикрыла глаза, но сон по-прежнему не шел. В голове тикал хронометр. На дорогу сюда они потратили два дня. Так близко к цели и так далеко от успеха… Она резко распахнула глаза: грузовик резко затормозил и с лязгом опустился на землю.
Ботари сунул голову в окошко водительской кабины. — Вылезаем здесь, — тихо сообщил он.
Один за другим они спрыгнул через заднюю дверь на мостовую. Парок от дыхания вился в морозном воздухе. Стояла предрассветная тьма, и фонарей вокруг горело гораздо меньше, чем расчитывала Корделия. Ботари махнул рукой, и машина уехала.
— Не думал, что мы доедем до самого Центрального Рынка, — проворчал Ботари. — Шофер сказал, там в этот час полным-полно муниципальной стражи Форбонна.
— Опасаются голодных бунтов? — уточнила Корделия.
— Несомненно. А еще стражники не прочь поживиться первыми, — пояснил Куделка. — Скоро Фордариану придется вводить сюда войска, если он не хочет, чтобы все продовольствие из карточной системы перекочевало на черный рынок.
В те минуты, когда Ку забывал притворяться фором, он демонстрировал удивительно подробное знание нелегальной экономики. И как это бакалейщик сумел оплатить сыну настолько хорошее образование, чтобы тот выдержал жестокий конкурс в Имперскую Военную Академию? Корделия незаметно улыбнулась и оглядела улицу в обе стороны. Они находились в старом районе, построенном еще до появления лифтов, поэтому все дома здесь были не выше шести этажей. В эти обшарпанные здания уже позже встроили канализацию, электрические коммуникации и лифтовые шахты.
Ботари повел их вперед, явно зная, куда именно он направляется. Чем дальше они шли, тем беднее становился район. Улицы и переулки делались все уже, оттуда тянуло влажностью и гниением, а иногда — и мочой. Фонари попадались все реже. Дру ссутулилась. Куделка стиснул свою трость-шпагу.
Ботари остановился перед узкой, плохо освещенной дверью со сделанным от руки объявлением: «Комнаты». — Это сойдет.
Старой конструкции дверь — не автоматически отъезжающая в сторону, но подвешенная на петлях, — оказалась заперта. Ботари сперва потряс ее, потом постучал. Наконец, после долгого ожидания окошечко в двери приоткрылось, и сквозь него на пришедших с подозрением воззрился здешний обитатель.
— Чего надо?
— Комнату.
— В этот час? Что-то не верится.
Ботари вытолкнул Дру вперед, в полосу света из окошка, чтобы стало видно ее лицо.
— Ха, — отозвался ворчливый голос из-за двери. — ладно… — Позвякивание цепочки, металлический лязг засова, и дверь распахнулась.
Они всей толпой ввалились в узкую прихожую с лестницей, конторкой и сводчатым дверным поемом, за которым виднелось какое-то темное помещение. Хозяин сделался еще сварливее, узнав, что на четверых им нужна всего одна комната. Однако вопросов он не задавал; очевидно, неподдельное отчаяние заставило их фальшивую нищету выглядеть вполне убедительной. Две женщины, да еще инвалид Куделка… никому и в голову не пришло бы увидеть в этой странной компании тайных агентов.
Они поднялись наверх в обшарпанную, дешевую комнату, и Ку с Дру выпала очередь спать первыми. Когда в окнах занялась заря, Корделия с Ботари спустились вниз добыть чего-нибудь съестного.
— Мне следовало сообразить захватить с собою в осажденный город еду, — пробормотала Корделия.
— Обойдемся, наши дела не так плохи, — утешил ее Ботари. — И э-э… лучше помалкивайте, миледи. У вас не тот выговор.
— Верно. В таком случае, возьмите на себя беседу с этим типом. Я хочу послушать, как происходящее выглядить с точки зрения местных.
Они нашли хозяина гостиницы, или трактирщика, или кто там был этот тип, в комнатке за арочным проходом. Судя по стойке, паре обшарпанных столов и таким же стульям, это помещение служило одновременно баром и столовой. Хозяин неохотно и втридорога продал им несколько герметичных упаковок с едой и воду в запечатанных бутылках, не переставая жаловаться на карточную систему и пытаться выведать, кто они такие.
— Я уже не первый месяц собирался сюда приехать, — поведал Ботари, облакотившись на стойку, — а эта чертова война все похерила.
Его собеседник хмыкнул понимающим тоном предпринимателя. — Да ну? И что ты привез?
Ботари облизал губы и задумчиво прищурился. — Ту блондинку видел?
— Ну и?
— Девственница.
— Да быть не может. В ее-то годы.
— Может-может. Такая штучка сошла бы даже за благородную. Мы хотели в Зимнепраздник продать ее какому-нибудь фор-лорду. Денежки нам бы не помешали. Да только все форы из города слиняли. Думаю, может, нам поискать богатого торговца. Даи только ей это не понравится. Я обещал ей настоящего лорда.
Корделия прикрыла рот ладонью, стараясь не издать ни одного вызвавшего бы удивление звука. Хорошо, что Дру наверху и не слышит, что за историю выдумал Ботари в качестве прикрытия. Боже правый. Неужели барраярцы действительно платят за право совершить сексуальную пытку над неинициированной женщиной?
Трактирщик покосился на Корделию. — Смотри, если оставишь девчонку со своим приятелем и без дуэньи, так потеряешь весь свой товар.
— Не-а, — отмахнулся Ботари. — Он бы и хотел, если бы мог, но парень словил луч нейробластера. Ниже пояса. Списан по здоровью.
— А ты?
— Уволен без претензий.
Явно эвфемизм. «Уходи или сядешь», как перевела эту формулировку для себя Корделия. Судьба любого хронического смутьяна, дошедшего до грани — но не переступившего ее — служебного преступления.
— Ты ведешь дело с припадочным? — Трактирщик мотнул головой в сторону лестницы и обитателей комнаты наверху.
— Он у нас самый умный.
— Не больно-то умный, раз вы приехали в столицу с вашим делом сейчас.
— Да уж. Я подумывал, что мы выручили бы за нее больше, если бы просто прирезали и разделали.
— Это точно, — хмыкнул трактирщик над черной шуткой, не сводя глаз с припасов, которые выложил на стойке перед Корделией.
— Хотя такую красотку потерять жалко. Может, еще чего сладится, когда эта заварушка уляжется. Погожу пока. А вдруг кому понадобится крепкий парень… — Ботари смолк. Вдохновение иссякло?
Трактирщик с интересом на него покосился. — Правда? Есть у меня на примете одно дельце, а сам я его сделать не могу. Уже неделю боюсь, как бы кто не опередил. Ты, похоже, тот, кто мне нужен.
— Ну?
Трактирщик доверительно склонился к нему через стойку. — Ребята из фордариановской Службы Безопасности обещают жирный куш осведомителям. Обычно я с Безопасностью не связываюсь, чьей бы она ни была, но… Тут дальше по улице снимает комнату один странный тип. Сидит там безвылазно, выходит только за едой, и покупает больше, чем на одного… у него там кто-то явно прячется. И он точно не такой, как мы. Я думаю, за этого заплатят, а?
Ботари рассудительно наморщил лоб. — Опасно это. Адмирал Форкосиган вот-вот вернется в город, и тогда осведомителям мало им не покажется. А у тебя тут дом, найти тебя легко.
— Но у тебя-то нет? Если прикроешь меня, получишь десять процентов. По-моему, этот парень — большая шишка. И, сразу видно, всего боится.
Ботари покачал головой. — Я был за городом, потом приехал сюда — и чую здешний запашок. Поражением пахнет. Парней Фордариана мне не жалко. А вот будь я на твоем месте, десять раз подумал бы, связываться ли с ними.
Трактирщик разочарованно поджал губы. — Так или эдак, но награда на дороге не валяется.
Корделия притянула голову Ботари и шепнула ему на ухо: — Подыграй. Выясним, кто это. Может, у нас будет союзник. — И, подумав, добавила. — Требуй пятьдесят процентов.
Ботари кивнул и выпрямился. — Награду пополам, — заявил он трактирщику. — Рисковать-то мне.
Трактирщик смерил Корделию хмурым, но не лишенным уважения, взглядом. — Что ж, половина лучше, чем ничего.
— Покажешь мне того типа? — спросил Ботари.
— Может быть
— Ступай, женщина, — Ботари сгрузил все коробки Корделии в руки. — Неси это в комнату.
Корделия прочистила горло и постаралась изобразить горский выговор. — Смотри в оба. Горожанин тебя обманет.
Ботари адресовал трактирщику весьма неприятную ухмылку. — Э-э, он же не попытается надуть ветерана? Больше раза такое не проходит.
Трактирщик затравленно улыбнулся в ответ.

* * *

Корделия задремала беспокойным сном и резко проснулась, когда Ботари шагнул в комнату. Серант осмотрительно оглянулся, нет ли кого в коридоре, и лишь потом плотно закрыл дверь. Вид у него был мрачный.
— Ну, сержант? Что вы выяснили?
А что если беглец окажется стратегически важной персоной, скажем, адмиралом Канзианом? Такая мысль ее испугала. Что если придется выбирать между ее личным делом и чем-то гораздо более важным для всех? Сумеет ли она не свернуть со своего пути?…
Куделка — на матрасе на полу — и Друшнякова — на другой кровати — приподнялись на локте, моргая со сна, и стали слушать.
— Это лорд Форпатрил. И его леди с ним.
— Ох, нет. — Корделия села на постели. — Вы уверены?
— Да.
Куделка почесал всклокоченную со сна голову. — Ты с ними виделся?
— Нет пока.
— Почему?
— Командует леди Форкосиган. Ей и решать, менять ли наш первоначальный план.
Подумать только, и она еще рвалась к командованию! — С ними все в порядке?
— Они живы и сидят тихо. Но что, если тот тип внизу не единственный, кто их засек? Его-то я пока осадил, но всегда может вылезти еще один охотник до денег.
— Вы не видели ребенка?
Ботари покачал головой. — Она пока не разродилась.
— Но сроки уже прошли! Она должна была родить недели две назад. Ужас какой. — Корделия помолчала. — Как вы думаете, смогут они выбраться из города вместе с нами?
— Чем больше в компании народу, тем подозрительней, — медленно протянул Ботари. — Я видел леди Форпатрил. Уж кого заподозрят, так это ее. Ее нельзя не запомнить.
— И я не знаю, улучшится ли их положение, если они присоединятся к нам. В своем убежище они прячутся уже не первую неделю, и успешно. Вот если наша операция во дворце удастся, попытаемся забрать их на обратном пути. И обязательно скажем Иллиану прислать сюда верных агентов им на выручку, если сами благополучно вернемся… — Проклятье. Не действуй Корделия втайне от мужа, на свой страх и риск, она бы уже могла задействовать для помощи Форпатрилам местную агентуру. Но если бы она отправилась в столицу с ведома Эйрела, она бы не оказалась в этих комнатах и вообще не узнала бы про Элис с Падмой… Она задумалась. — Нет. Пока никаких контактов. А здешнего хозяина надо хорошенько припугнуть.
— Я уже, — подтвердил Ботари. — Сказал ему, что знаю, где я могу и денег выручить побольше, и головой своей потом не рисковать. Может, нам его подкупить, чтобы он нам помог?
— Ты станешь ему доверять? — с сомнением переспросила Дру.
Ботари поморщился. — Насколько я буду за ним присматривать, и ни каплей больше. Пока мы тут, я с него глаз не спущу. Да, и еще одно. Я смотрел новости по видео в задней комнате. Прошлым вечером Фордариан провозгласил себя императором.
Ку выругался. — Решился все-таки!
— Но что это означает? — уточнила Корделия. — Признак того, что он чувствует за собой силу, или, наоброт, жест отчаяния?
— Последняя отчаянная попытка склонить на свою сторону силы космического базирования, — решил Ку.
— Разве явная узурпация привлечет на его сторону больше людей, чем оттолкнет?
Ку покачал головой. — Мы, барраярцы, по-настоящему боимся хаоса. Мы такое уже испытали, и приятного было мало. Имперская власть воспринимается как гарант порядка с тех самых пор, как Дорка Форбарра сломил силы враждующих графов и объединил планету. В этом мире за словом «император» стоит реальная сила.
— Только не для меня, — вздохнула Корделия. — Давайте немного отдохнем. Может, через сутки все уже закончится. — Фраза то ли обнадеживающая, то ли зловещая, смотря как истолковать. Она в тысячный раз подсчитала, сколько у них в запасе времени: день на то, чтобы пробраться во дворец, два — чтобы вернуться на контролируемые Форкосиганом территории. Такое ощущение, точно она летит, все быстрее и быстрее. И места для маневра больше нет.

* * *

Последняя возможность объявить отбой. Мелкий моросяший дождь накрыл город ранними сумерками. Корделия уставилась в грязное окно на блестящую от воды мостовую, где полосами протянулись отражения редких и тусклых уличных фонарей, окруженных желтоватым ореолом. Немногочисленные прохожие шли торопливо, закутавшись потеплее и втянув голову в плечи.
Словно война и зима выпили последнее дыхание осени и выдохнули в ответ мертвую тишину. «Нервы», упрекнула себя Корделия, выпрямила спину и повела свой маленький отряд вниз по лестнице.
За конторкой никого не было. Корделия только было решила обойтись без формальностей вроде оформления отбытия — в конце концов, они заплатили вперед, — как входная дверь распахнулась, и с топотом ввалился хозяин гостиницы, стряхивая холодные капли дождя с куртки и ругаясь. Тут он заметил Ботари.
— Ты! Это все ты виноват, трус бесхребетный. Мы их упустили, проклятье, такой шанс! Теперь денежки достанутся другому. А могли мне, просто в руки шли…
Тирада трактирщика оборвалась на полуслове, когда Ботари одним движением сгреб его за куртку и, встряхнув, прижал к стене, так что носки сапог болтались в воздухе. Лицо сержанта было свирепым. — Что случилось? — выдохнул он в лицо хозяину.
— Отряд Фордариана взял того типа. Он и к приятелю своему их привел. — В голосе трактирщика боролись друг с другом страх и злость. — Взяли обоих, а мне шиш с маслом!
— Взяли? — слабым голосом переспросила Корделия.
— Ну, так сейчас берут, проклятье!
Может, еще есть возможность их спасти? Командирское решение или веление тактического момента, сейчас это не важно. Она выдернула из сумки парализатор. Ботари шагнул в сторону, и Корделия выстрелила в трактирщика, замершего с открытым ртом. Ботари запихал бесчувственное тело за конторку.
— Мы должны попытаться их спасти. Дру, доставай все оружие. Сержант, поведете нас. Пошли!
И вот она бежит по улице навстречу тому, от чего любой здравомыслящий барраярец, наоборот, бросился бы наутек: ночной арест, проводимый силами безопасности. Дру бежала наравне с Ботари; Куделка, нагруженный сумкою, ковылял позади. Жаль, что туман недостаточно густой…
Убежище Форпатрилов отказалось в двух кварталах вниз по улице и один — вбок: захудалое строение, очень похожее на то, в каком провели сутки они сами. Ботари предостерегающе поднял руку, останавливая их бег. Они осторожно выглянули из-за угла и тут же попятились: вход в небольшую гостиницу перекрывали две припаркованные машины СБ. Не считая их самих и пыхтящего сзади Куделки, на улице не было ни души.
— Друшнякова, — скомандовал Ботари, — обойди дом. Займи позицию для перекрестного огня с той стороны от машин. Осторожней, наверняка они выставили человека у черного хода.
Тактика уличных боев была определенно призванием Ботари. Дру кивнула, проверила индикатор заряда на своем оружии и пошла через улицу словно по своим делам, даже не повернув головы в сторону машин. Только скрывшись со взгляда противника, она перешла с прогулочного шага на бесшумный бег.
— Нам самим нужна позиция получше, — пробормотал Ботари, рискнув еще раз высунуть голову из-за угла. — Черт, отсюда ничего не видно.
— Мужчина и женщина идут по улице, — отчаянно принялась фантазировать Корделия. — У двери останавливаются поговорить. С любопытством таращатся на военных… — прокатиьт такое?
— Ненадолго, — поморщился Ботари, — пока их сканеры не засекут батареи нашего оружия. Но мы продержимся дольше, чем двое мужчин. А когда дело начнется, нужно будет пошевеливаться. Лейтенант, прикроете нас отсюда. Держите плазамтрон наготове, ничем другим машину не остановить.
Ботари сунул свой нейробластер под куртку. Корделия заткнула парализатор за пояс юбки и легко взяла Ботари под рукую. Они проггулочным шагом вышли из-за угла.
Это было действительно дурацкой идеей, подумала Корделия, соразмеряя свою походку с широким шагом обутого в сапоги Ботари. Если они решили выкинуть такой номер, следовало подготовиться в нему заранее. За много часов заранее. А еще лучше — эти много часов назад забрать отсюда Падму с Элис. И еще — как давно схватили Падму? Не случится ли так, что они четверо попадут в ловушку и погибнут вместе с Форпатрилами? «Никаких «может-быть». Все внимание на «здесь и сейчас». 
Поравнявшись с темнеющим дверным проемом, Ботари замедлил шаги. Они остановились на противоположной стороне улицы. Сержант развернул Корделию лицом к дому, а сам оперся рукой на стену подле нее. Они были настолько близко, что разбирали голоса арестной команды. Во влажном воздухе отчетливо доносилось потрескивание коммов.
Они подоспели вовремя. Несмотря на потрепанные штаны и рубаху, Корделия тут же узнала капитана Форпатрила в темноволосом мужчине, которого прижал к дверце машины один из охранников. Лицо арестованного было обезображено кровоточащей ссадиной, разбитые губы растянулись в типичной фастпентной ухмылке. Но улыбку на лице то и дело сменяло страдание, а смешки походили на стоны.
Одетые в черное солдаты из Безопасности выволакивали на улицу женщину. Внимание всех, не исключая Корделию и Ботари, оказалось приковано к ней.
На Элис Форпатрил были только ночная рубашка, халат и шлепанцы на босу ногу. Распущенные темные волосы в беспорядке струились вокруг бледного лица — прекрасная сумасшедшая Офелия. Она была явно и очевидно беременна, черный халат распахнулся на обтянутом белой рубашкой животе. Толкавший ее сзади охранник завернул ей руки за спину, и она широко расставляла ноги, стараясь удержать равновесие.
Командир отряда, полковник, сверился со своим органайзером. — Вот они оба. И лорд, и наследник. — Он застыл, не отводя взгляда от живота Элис, потом потряс головой, словно прочищая мозги, и сказал в комм: — Назад, парни, мы все сделали.
— Черт, но с этим-то что делать, полковник? — беспокойно спросил его лейтенант. Интерес и отвращение мешалось в его голосе. Он подошел к Элис и высоко задрал на ней рубашку. За два последних месяца Элис пополнела; ее подбородок и груди округлились, бедра отяжелели, живот вздулся горой. Офицер с любопыством ткнул пальцем в мягкую белую плоть. Элис стояла молча, дрожа, лицо ее пылало гневом на подобную вольность, а темные глаза блестели от непролитых слез страха. — У нас приказ ликвидировать лорда и его наследника. А про нее ничего не сказано. Что нам, сидеть и ждать, пока она не разродится? Прижать ее посильнее? Взрезать? Или, — в голосе его прибавилось убедительности, — может, просто отвезти ее в штаб?
Охранник, держащий Элис, ухмыльнулся глумливо и с недвусмысленным видом толкнулся бедрами в ее ягодицы. — Нам же не надо везти ее сразу, а? Форская штучка. Где мы еще такую получим?
Полковник смерил его взглядом и с омерзением сплюнул. — Ты извращенец, капрал.
Тут Корделия с ужасом поняла, что Ботари завороженно наблюдает за разворачивающейся сценой отнюдь не из тактических соображений. Он был сейчас предельно возбужден. Глаза его остекленело блестели, губы приоткрылись.
Полковник затолкал комм в карман и достал нейробластер. — Нет. — Он покачал головой. — Сделаем все быстро и чисто. Отойди, капрал.
Странное какое милосердие…
Охранник привычным жестом толкнул Элис под колени и пихнул вниз, а сам, выпустив ее, отступил назад. Она попыталась выставить руки, чтобы прикрыть раздувшийся живот от удара о мостовую, но не успела. Падма Форпатрил застонал сквозь фастпентный туман. Полковник поднял нейробластер и замер, точно раздумывая, стрелять ему в голову или в торс.
— Убей их, — прошипела Корделия на ухо Ботари, вырвала из-за пояса собственный парализатор и выстрелила.
Ботари мгновенно не просто очнулся, но обратился в настоящего берсерка; разряд его нейробластера ударил полковника одновременно с лучом парализатора Корделии, хотя она достала оружие первой. Потом он метнулся за припаркованную машину — мгновенно, так, что его фигула размазалась в темное пятно. Раздалась серия выстелов, голубые молнии прорезали воздух, и еще двое солдат упало, а остальные попрятались за машины.
Элис Форпатрил, лежа на мостовой, свернулась в комок, пытаясь прикрыть живот. Одурманенный фаст-пентой Падма растерянно заковылял к ней, расставив руки, явно движимый той же мыслью. Лейтенант охраны, перекатываясь по мостовой к укрытию, прицелился из нейробластера в ничего не соображающего Падму.
Пауза, которая потребовалась лейтенанту для прицеливания, оказалась для него роковой. Нейробластер Дру и парализатор Корделии накрыли его перекрестным огнем — но на долю секунды позже, чем следовало. Разряд нейробластера угодил Падме точно в затылок. Заплясали голубые искры, темные волосы вспыхнули оранжевым пламенем, и тело, выгнувшись в жесткой судороге, упало на мостовую. Элис Форпатрил взвыла — коротким, задохнувшимся криком. Стоя на четвереньках, она на мгновение застыла, не понимая, ползти ей к погибшему мужу или прочь от него.
Дру выбрала прекрасную позицию для перекрестного огня. Последний солдат был убит, когда пытался открыть дверцу броневика. Сидящий во второй машине водитель, защищенный от выстрелов бронею, решил не искушать судьбу и благоразумно смыться. Но разряд плазмотрона Куделки, выставленного на максимальную мощность, разорвался на броне машины, когда та, выворачивая за угол, набирала скорость. Машину развернуло, повело юзом, ее борт высек из мостовой искры, и она со всего размаху врезалась в стену кирпичного дома.
«Вот так. А весь план строился на том, что мы останемся незамеченными?» — подумала ошеломленная Корделия и рванулась вперед. Они с Дру подбежали к Элис Форпатрил одновременно и вместе подняли дрожащую женщину на ноги.
— Нам надо отсюда убираться. — Ботари, который стрелял, скорчившись, из-за машины, поднялся и направился к ним.
— А то! — согласился Куделка, хромая к остальным и на ходу оглядывая картину внезапного и впечатляющего побоища. Улица была удивительно пуста. Увы, явно ненадолго.
— Сюда, — Ботари показал на темный и узкий переулок. — Бегом.
— Может, возьмем машину? — показала Корделия на заваленный телами броневик.
— Нет. Проследят. И там, куда мы собираемся, она не пройдет.
Корделия очень сомневалась, способна ли рыдающая, с перекошенным лицом Элис бежать, но она послушнно заткнула свой парализатор за пояс и взяла беременную под руку. Дру подватила ее с другой стороны, и они поспешили вслед за сержантом. По крайней мере, теперь самым медленным в их группе был не Куделка.
Элис плакала, рыдания пока не перешли в истерику. Лишь раз она оглянулась через плечо на тело мужа, а затем мрачно сосредоточилась на беге. Бежала она не так чтобы очень. Ей безнадежно не хватало равновесия; руками она обхватила живот, чтобы хоть немного смягчить тряску от тяжелых шагов. «Корделия!» — выдохнула она. Это было не обращением, а лишь свидетельством узнавания; на расспросы сейчас не хватало ни времени, ни дыхания.
Они проковыляли всего три кваратала, когда Корделия услышала отдаленный вой сирен. Но Ботари, который снова полностью владжел собой, не встревожился. Они пересекли очередной узкий переулок, и Корделия поняла, что в районе, куда они углубляются, нет даже фонарей. Осталалось только напряженно вглядываться в размазанные темные пятна.
Элис внезапно остановилась, и Корделия врезалась в нее, чуть не сбив с ног. Полминуты Элис не двигалась, согнувшись и тяжело дыша. До Корделдии вдруг дошло, что под обманчивым слоем жирка живот Элис был твердым, как доска, а рубашка сзади вся вымокла. — Роды начались? — спросила Корделия сама не зная зачем; ответ был очевиден.
— Это длится… уже полтора дня, — выдохнула Элис. Она никак не могла разогнуться. — А воды, кажется, отошли, когда этот ублюдок швырнул меня на землю. Если только это была не кровь, — нет, тогда бы я уже сознание потеряла — но сейчас так больно… — Наконец, ее дыхание сделось не таким частым, и она с усилием разогнулась.
— Еще долго? — спросил Куделка встревоженно.
— А мне откуда знать? У меня это впервые. Знаю не больше тебя, — отрезала леди Форпатрил. Кипящий гнев, чтобы растопить ледяной ужас. Но его жара не хватало — все равно что свечка против вьюги.
— Недолго, — раздался из темноты голс Ботари. — Лучше бы нам пошевеливаться. Идемте.
Бежать леди Форпатрил больше не могла, но старалась быстро ковылять, хоть и останавливалась беспомощно каждые две минуты. А потом каждую минуту.
— Нам так не дойти, — пробормотал Ботари. — Ждите тут. — Он исчез в боковом… то ли проходе между домами, то ли переулке. Все переулки злесь были одинаковы — холодные, вонючие и слишком узкие, чтобы там могла пройти машина. В этом лабиринте им навстречу попались лишь двое, и, сбившись плотной группкой, беглецы осторожно их обогнули.
— А вы не можете как-то… ну… сдержаться? — спросил Ку у леди Форпатрил, вновь скорившейся в очередной схватке. — Надо… мы попытаемся найти какого-нибудь доктора.
— За ним этот идиот Падма и пошел, — выдавила Элис. — Умоляла я его не ходить… ой. Мамочки! — И после секундной паузы она добавила неожиданно спокойно: — Вот затошнит тебя, а ты попробуй закрыть рот и сглотнуть покрепче… Это же непроизвольный рефлекс! — Она снова выпрямилась, но ее отчаянно трясло.
— Не нужен ей доктор, а нужно ровное место, — раздался из темноты голос Ботари. — Сюда.
Он подвел их вплотную к деревянной двери, прежде заколоченной наглухо — доска была прибита к старой, прочной, оштукатуренной стене. Судя по свежим обломкам, Ботари только что взял и снес ее ногой. Только оказавшись внутри и плотно закрыв дверь, Дру наконец-то решилась достать из сумки ручной фонарик. Луч осветил пыльную, грязную и пустую комнату. Ботари спешно обрыскал все вокруг. Обе внутрение двери были выломаны уже давно, и за ними тоже царила темнота, тишина и пустота. — Подойдет, — резюмировал Ботари.
Что же делать дальше, черт? Корделия теперь знала все о переносе плаценты и хирургическом извлечении, но так называемые нормальные роды по прежнему оставались для нее чистой теорией. Элис Форпатрил, наверное, сведуща в биологии еще меньше ее самой, Дру тем более, а Ку и вовсе бесполезен. — Кто нибудь из вас уже присуствовал при таком?
— Только не я, — тихо пробормотала Элис. Они переглянулись и хорошо поняли друг друга.
— Ты не одна, — твердо сказала Корделия. Если Элис будет доверять, она расслабится. — Мы все тебе поможем.
Ботари со странной неохотой в голосе признался: — Моя матери случалось быть за повитуху. А иногда она таскала меня с собою, помогать. Дело нехитрое.
У Корделии брови едва на лоб не вылезли. Первый раз на ее памяти сержант заговорил о своих родителях.
Ботари вздохнул, отчетливо понимая по взглядам уставившейся на него компании, что он сам только что назначил себя акушером. — Давай сюда свою куртку, Ку.
Куделка галантно стащил с себя требуемое, намереваясь закутать дрожащую леди Форпатрил. Но он был несколько обескуражен, когда сержант накинул на плечи Элис свою собственную куртку, заставил роженицу лечь на пол, а куртку Ку подстелил ей под бедра. Когда Элис лежала, вид у нее был не такой бледный и не казалось, что она вот-вот лишится чувств. Но тут у нее перехватило дыхание, она вскрикнула, мышцы живота вновь скрутили схватки.
— Побудьте со мною, леди Форкосиган, — тихо окликнул Ботари Корделию. Зачем? Она поняла это, лишь когда Ботари опустился на колени и осторожно задрал на Элис ночную сорочку. «Я нужна ему как контролирующий центр». Но убийства, казалось, сбили и истощили ту ужасающую волну похоти, что исказила лицо сержанта на улице. Теперь в его взгляде не было ничего, кроме обычного интереса. К счастью, Элис Форпатрил была слишком поглощения происходящим, чтобы понять, что Ботари не совсем удалась попытка сохранить на лице медицинское хладнокровие.
— Головки младенца пока не видно, — объяснил Ботари. — Но уже скоро.
После очередной схватки Ботари обвел взглядом комнату и добавил. — Вам бы не надо кричать, леди Форпатрил. Нас уже ищут.
Элис кивнула, что понимает, отчаянно замахала рукой; Дру свернула какую-то тряпку в тугой жгут и дала ей прикусить.
Одно сокращение матки следовало за другим; все замерли в ожидании. Элис измучилась вконец: она тихо-тихо плакала, не способная ни на минуту остановить потуги, от раза к разу выворачивающие ее наизнанку, перевести дыхание и хоть немного собраться. Уже видна была темноволосая макушка младенца, но дальше дело не шло.
— Сколько это должно длиться? — спросил Ку, тщась говорить рассудительно, но в голосе его прорывалась тревога.
— Похоже, ему там нравится, — прокомментировал Ботари. — Не хочет вылезать на холод.
Шутка дошла до сознания Элис; пусть ее всхлипывающее дыхание не изменилось, но в глазах промелькнула благодарность. Ботари присел рядом на корточки, задумчиво наморщил лоб, положил здоровенную лапищу Элис на живот и дождался следующей схватки. И в этот момент нажал.
Между окровавленных бедер леди Форпатрил, как пробка из бутылки, выскочила головка младенца.
— Вот так, — удовлетворенно заметил сержант. Куделка был просто потрясен.
Корделия придержала головку обеими руками и при следующей схватке осторожно вытянула тельце. В наступившей благоговейной тишине новорожденный мальчик дважды кашлянул, чихнул, словно котенок, вдохнул, порозовел и испустил потрясающий вопль, резанувший по нервам всем. Корделия его чуть не выронила.
Ботари чертыхнулся. — Дай-ка мне свою шпагу, Ку.
Леди Форпатрил подняла на него полный ужаса взгляд. — Нет! Дайте его мне, у меня он замолчит!
— Я не это имел в виду, — с видом оскорбленного достоинства ответил Ботари. — Но мысль неплохая, — добавил он после очередного детского вопля. Взяв свой плазмотрон, сержант установил его на малую мощность и быстро прокалил клинок. Стерилизует, поняла Корделия.
Плацента вышла вместе с пуповиной при следуюшщем сокращении, плюхнувшись мокрой кучей на куртку Ку. Корделия не сводила взгляда c жизнеобеспечивающего органа, который доставил столько хлопот ей самой.
Это спасение отняло столько времени… Насколько упали шансы Майза? Не обменяла ли она только что жизнь своего сына на маленького Айвена? А не такой уж он и маленький, кстати. Неудивительно, что матери его пришлось тяжело; у Элис, слава Богу, необычайно широкий таз, иначе она бы не выжила в кошмаре этой ночи.
Когда пуповина побледнела, Ботари перерезал ее стерилизованным клинком, а Корделия как можно лучше перевязала похожий на режину тяж. Она обтерла младенца, завернула его в запасную чистую рубашку и вложила, наконец, в протянутые руки Элис.
Элис посмотрела на ребенка и снова заплакала, давясь сдерживаемыми рыданиями. — Падма говорил… у меня будут лучшие доктора. Говорил… больно не будет. Говорил, что он будет все время со мною… будь ты проклят, Падма! — Она прижала к себе сына Падмы и вдруг совсем другим, удивленным, тоном прибавила: — Ох! — Младенец нашел ее грудь, и хватка у него оказалась явно акулья.
— Хорошие рефлексы, — заметил Ботари.

Глава 17

— Бога ради, Ботари, не поведем же мы ее туда!  — возмущенно прошептал Куделка.
Они стояли в переулке в самой глубине запутанного лабиринта караван-сарая. Рядом громоздился толстостенный дом с глухими стенами, высотой аж в три этажа, уходящих в холодную, влажную темноту. Его оштукатуренный фасад был покрыт облупившейся краской. На самом верху сквозь резные ставни пробивался желтый огонек. Над деревянной дверью — единственным входом в здание — тускло горел керосиновый фонарь.
— Не оставлять же ее на улице. Ей нужно в тепло, — отрезал сержант. Он нес леди Форпатрил на руках, а она цеплялась за него, бледная и дрожащая. — Все равно сегодня ночка у них выдалась не горячая. Поздно. И они закрываются.
— Что это за место? — уточнила Друшнякова.
Куделка прочистил горло. — Раньше, в Период Изоляции, здесь был самый центр города и находился особняк какого-то лорда. Кажется, одного из младших принцев Форбарра. Вот почему этот дом выстроен как крепость. А теперь тут… нечто вроде гостиницы.
«А, так это и есть ваш бордель, Ку». Корделия едва удержалась, чтобы не выпалить это вслух. Вместо этого она спросила у Ботари: — Здесь безопасно? Или тут тоже полным полно осведомителей, как в нашем прежнем пристанище?
— На несколько часов — безопасно, — решил Ботари. — А большего нам и не надо. — Он опустил леди Форпатрил на землю, передав ее в руки Дру, и, обменявшись полушепотом несколькими фразами с охранником, просочился в приоткрытую дверь. Корделия крепче прижала к себе младенца Айвена, которого прятала под курткой, чтобы ему было хоть немного теплей от ее тела. К счастью, тот тихо дремал все время их перебежки от пустого здания до этого дома. Через пару минут вернулся Ботари и махнул им рукой заходить.
Они миновали коридор входа — почти что каменный туннель, с узкими щелями бойниц и отверстиями в стенах над головой через каждые полметра. — Так защищали дом в старое время, — шепнул Куделка, и Друшнякова понимающе кивнула. Но нынче ночью входящих не ждали ни стрелы, ни кипящее масло. Охранник — ростом не ниже Ботари, но массивнее, — запер за ними дверь.
Они зашли в большое, полутемное помещение, где было устроено нечто вроде то ли бара, то ли столовой. За столиками сидели две потрепанные жизнью женщины в халатах, да храпел, уронив голову на столешницу, какой-то мужчина. И с обычной для Барраяра расточительностью в камине тлели угли из настоящего дерева.
Появилась здешняя хозяйка, немолодая сухопарая женщина, и без слов повела их вверх по лестнице. Пятнадцать, или даже десять лет назад, она выглядела бы привлекательной, стройной и длинноногой, сейчас же смотрелась просто костлявой и увядшей, и ей совершенно не шел кричащий ярко-фиолетовый халат с уныло свисающими оборками — унылыми, как она сама. Ботари подхватил Элис Форпатрил на руки и понес наверх. Куделка беспокойно огляделся и слегка просветлел, не обнаружив какую-то неприятную ему персону.
Женщина отвела их в комнату в дальнем конце коридора. — Простыни смени, — проворчал Ботари, та кивнула и выскользнула за дверь. Ботари не опустил уставшую леди Форпатрил на пол, пока хозяйка не вернулась через несколько минут, не сдернула с кровати смятое белье и не заменила его свежим. Лишь тогда Ботари положил Элис на кровать и попятился. Корделия подложила спящего младенца под руку Элис, и та ответила благодарным кивком.
«Мадам» (Корделия решила называть ее именно так) уставилась на ребенка с проблеском интереса. — Новорожденный. Крупный паренек, а? — Вопрос был риторическим.
— Ему две недели, — возразил Ботари.
Хозяйка фыркнула, уперев руки в боки. — Я тоже не последняя повитуха, Ботари. Два часа, это верней.
Ботари покосился на Корделию со странным выражением в глазах — почти со страхом. Но когда он нахмурился, хозяйка примиряющее подняла руку. — Ладно, как скажешь.
— Ей надо поспать, — сказал Ботари, — пока не будет ясно, что не начнется кровотечения.
— Да, но нельзя оставлять ее одну, — возразила Корделия. — Чтобы, проснувшись, она не перепугалась, обнаружив себя в незнакомом месте. — Корделия подозревала, что для форессы здешний бордель точно был бы местом странным и чуждым.
— Я пока с ней посижу, — вызвалась Дру. Она подозрением покосилась на хозяйку, которая, по ее мнению, слишком близко склонилась к ребенку. Корделия поняла, что попытки Куделки представить это место чем-то вроде музея девушку не обманули. И не обманут леди Форпатрил, когда та отдохнет и придет в ясный рассудок.
Друшнякова плюхнулась в потертое мягкое кресло, наморщив нос при исходящем от него запахе плесени. Все остальные покинули комнату: Куделка пошел поискать в этом старом здании удобства, а потом — прикупить немного еды. Запашок в воздухе подсказывал Корделии, что дома караван-сарая вряд ли подключены к городской канализации. И центрального отопления тут тоже нет. Ботари нахмурил брови, и «мадам» ретировалась вниз.
Диванчик, пара кресел и низкий столик занимали торец коридора, подсвеченного электрической лампой на батарейках в красном абажуре. Корделия и Ботари устало опустились на него. Ботари, с которого ненадолго спало напряжение, выглядел изнуренным. Корделия не знала, что сейчас за вид у нее самой, но подозревала, что не лучше.
— А на Колонии Бета есть шлюхи? — вдруг спросил Ботари.
Корделия мысленно вздрогнула. Вопрос был задан усталым голосом и казался почти случайным — но только Ботари никогда не вел бесед ради самой беседы. Насколько жестокие события этого вечера нарушили хрупкое равновесие его психики, сказались на ее слабых местах? — Ну… у нас есть ЛПСТ, — осторожно призналась она. — Полагаю, они занимают ту же социальную нишу.
— Элпэ Эстэ?
— Лицензированные практикующие сексуальные терапевты. Для этого нужно пройти государственный экзамен и получить лицензию. И обладать как минимум дипломом психотерапевта. У нас эту профессию практикуют все три пола. Самые высокие заработки у гермафродитов, они очень популярны среди туристов. Те, кто занят этой работой… у них не слишком высокий статус в обществе, но они и не отщепенцы. Я думаю, у нас на Бете вообще нет маргиналов, мы предпочитаем остановиться на низшей планке среднего класса. Это… — она задумалась, с трудом переводя понятия с языка одной культуры на другой, — все равно что парикмахер здесь, на Барраяре. Профессионал, оказывающий личные услуги с определенной долей искусства и умения.
Ей чуть ли не впервые за все время знакомства удалось изумить Ботари. Тот наморщил лоб. — Только бетанцам может взбрести в голову требовать чертов университетский диплом, чтобы… Их и женщины нанимают?
— Конечно. И пары тоже. Особо ценится… момент обучения.
Ботари покачал головой, помолчал. Покосился на Корделию. — Мая мать была шлюхой. — Его голос был примечательно отстраненным. Он ждал.
— Я… уже догадалась.
— Не знаю, почему она не сделала аборт, когда забеременела. Она это сама умела делать не хуже повитух. Может, подумала о старости? Она обычно продавала меня своим клиентам.
Корделия поперхнулась. — На Колонии Бета такое невозможно.
— Я мало что помню про то время. Я сбежал, когда мне было двенадцать и когда достаточно вырос, чтобы отлупить чертова клиента. Шатался вместе с разными шайками, а когда мне было шестнадцать, обманом накинул себе два года и записался на Службу. Вот так я оттуда выбрался. — Он отряхнул ладони, точно показывая этим жестом, как стремителен был его побег.
— По сравнению с такой жизнью служба должна была показаться вам раем.
— Казалась. Пока я не встретил Форратьера. — Он скользнул взором по стенам. В те времена народу здесь было побольше. А сейчас почти пусто. — Голос его был задумчив. — В моей жизни есть куски, которые я не слишком хорошо помню. Как будто я весь… в заплатах. А есть вещи, которые я хотел бы забыть, да не могу.
Она не собиралась переспрашивать «что именно?», лишь хмыкнула, давая понять, что слушает.
— Черт знает, кто был мой отец. Быть ублюдком почти так же плохо, как мутантом.
— У вас слово «ублюдок» используется как отрицательная характеристика личности, но с точки зрения бетанца это бессмысленное слово. Нелицензированные дети — это немного другое, и они рождаются так редко, что проблема решается по-разному в каждом конкретном случае. «Почему он мне это рассказывает? Что он от меня хочет? Когда он только заговорил, он казался почти перепуганным, а теперь — почти довольным. Что я такого правильного сказала?» Она вздохнула.
К ее тайному облегчению, тут вернулся Куделка, несущий вполне свежие бутерброды с сыром и пиво в бутылках. Пиву Корделия обрадовалась — в чистоте воды в этом месте она сомневалась. Она откусила от бутерброда, сделала благодарный глоток и сообщила: — Ку, нам придется изменить наш план.
Куделка неуклюже присел рядом и приготовился внимательно слушать. — Да?
— Ясно, что мы не можем взять с собою леди Форпатрил и младенца. И оставить ее здесь — тоже. У нас за спиной пять трупов и сожженный броневик фордариановской охранки. Очень скоро эту территорию начнут обыскивать. Но еще какое-то время они будут искать беременную на последнем сроке, и это дает нам запас времени. Мы должны разделиться.
Куделка помолчал, жуя бутерброд. — Значит, вы поедете с нею, миледи?
Корделия покачала головой. — Я должна идти во дворец. Хотя бы потому, что я — единственная, кто имеет право решать, идти ли нам дальше или вернуться. Дру мне необходима, и Ботари тоже. — И, в каком-то странном смысле, Ботари нужна она. — Значит, остаешься ты.
Ку с горечью поджал губы. — Ну, хоть задерживать я вас больше не буду.
— Я выбираю тебя не потому, что больше некого, — осадила его Корделия. — Но твоя изобретательность привела нас в столицу, и я надеюсь, что она же поможет вывезти отсюда леди Форпатрил. Ты — ее единственная надежда.
— Но получается, будто вы сами идете навстречу опасности, а я — убегаю.
— Опасная иллюзия. Ку, подумай хорошенько. Если громилы Фордариана снова ее схватят, пощады не будет: ни ей, ни тебе, ни младенцу. «Большая безопасность» здесь не при чем. Если лишь фатальная неизбежность, логика и неободимость не терять головы.
Он вздохнул. — Постараюсь, миледи.
— Мало «стараться». Падма Форпатрил старался. Нет, ты справишься  , Ку.
Куделка медленно кивнул. — Слушаюсь, миледи.
Ботари отправился подыскать в запасах «мадам» какую-нибудь одежду, подходящую для новой роли Ку — бедного молодого мужа и новоиспеченного отца. — Клиенты всегда хоть что-то отставляют, — сказал он. Корделия гадала, что он сможет подобрать из уличной одежды для леди Форпатрил.
Куделка понес Дру и Элис поесть. Он вернулся вскоре с весьма унылой визиономией и снова присел рядом с Корделией. Какое-то время он молчал, потом произнес: — Кажется, я понял, почему Дру так тревожилась насчет беременности.
— Правда?
— Леди Форпатрил прошла через такое, что в сравнении мои собственные болячки кажутся… жалкими. Господи, это, наверное, было жутко больно.
— М-да. Но боль длится лишь день. — Корделия потерла свой шрам на животе. — Или пару недель. Нет, я думаю, дело в другом.
— Но в чем же?
— Это… трансцендентальное действо. Сотворение жизни. Я думала об этом, когда носила Майлза. 'Этим мы приносим в мир смерть'. Рождение, смерть, а между ними — боль и желание ее преодолеть. Я не понимала этих восточных мистических символов, вроде Кали, Смерти-Матери, а потом до меня дошло, что в этом нет никакой мистики, не больше, чем в любом животном начале. Случайность по-барраярски запускает цепочку последствий, которые уже не остановить. Наши дети меняют нас… рождаются они на свет или нет. И хотя твой ребенок на этот раз оказался лишь плодом воображения, Дру эта перемена затронула. А тебя?
Ку озадаченно покачал головой. — Я о таком не задумывался. Просто хотел быть нормальным. Как другие мужчины.
— Инстинкты у тебя верные. Но одних инстинктов недостаточно. Ты не мог бы хоть раз заставить свои инстинкты и свой разум работать вместе, а не бороться друг с другом?
Ку фыркнул. — Не знаю. Не знаю, как к ней теперь подступиться. Я уже извинялся.
— У вас двоих так и не наладились отношения, да?
— Да.
— Знаешь, что меня беспокоило больше всего, пока мы сюда ехали? — спросила Корделия.
— Нет…
— Что я не попрощалась с Эйрелом. Если… что-нибудь случится со мной — или с ним, если уж на то пошло, — между нами так и останется навсегда нечто невыясненное, незавершенное. И способа исправить это уже не будет.
Ку что- то промычал и еще сильней ссутулился в кресле.
Корделия немного подумала. — А ты пробовал что-нибудь, кроме извинений?. Например, «Как твои дела?», «Все ли в порядке?», «Чем тебе помочь?», «Я люблю тебя». Классические, короткие слова. И, кстати, в основном вопросы. Показывают интерес к завязыванию беседы, понимаешь?
Он печально улыбнулся. — По-моему, она вообще не хочет со мною разговаривать.
— Предположим… — Корделия склонила голову и невидящим взглядом уставилась вдоль коридора. — Представь, что той ночью не случилось нападения. Вы не запаниковали. И этот идиот Ивон Форхалас не прервал вас своим шоу ужасов. — «Ох, как больно думать, что все могло быть и так». — Вернемся к самому началу. Вот вы двое, радостно… милуетесь. — «Миловаться» — это было эйреловское слово, и это воспоминание тоже кольнуло болью. — Потом расстаетесь друзьями, на следующее утро просыпаетесь, ваша любовь требует продолжения и… что делают на Барраяре потом?
— Сватовство.
— Что?
— Ее родители, или мои, нанимают сваху. И она, э-э, все устраивает.
— А ты что делаешь?
Он пожал плечами. — Назначаю день свадьбы и плачу по счетам. Хотя чаще платят родители.
Неудивительно, что парень в недоумении. — Так ты хочешь жениться? А не просто переспать?
— Да! Но… миледи, я лишь полчеловека, в свои лучшие дни. Ее семья поднимет меня на смех, как только увидит.
— А ты знаком с ее родными? Они тебя когда-нибудь видели?
— Нет…
— Ку, ты сам слышишь, что несешь?
Он устыдился и покраснел. — Ну…
— Сваха. Ха. — Корделия встала.
— Вы куда? — нервно спросил Ку.
— Сватать, — ответила Корделия твердо. Уверенным шагом она прошла по коридору до двери леди Форпатрил и заглянула в комнату. Дру сидела в кресле, наблюдая за спящей. На прикроватном столике стояли нетронутыми пиво и бутерброды.
Корделия проскользнула в комнату и мягко прикрыла дверь. — Знаешь, — тихо подсказала она, — хороший солдат никогда не упустит случая поесть и поспать. Никогда не знаешь, когда тебя снова поднимут по тревоге и когда выпадет новая возможность перекусить.
— Я не голодна. — Дру была тоже напряженной, как сжатая пружина, словно попала в мысленную ловушку и не знала, как выбраться.
— Хочешь об этом поговорить?
Девушка неуверенно нахмурилась, но отодвинула кресло от кровати в дальний угол комнаты. Корделия поставила свой стул рядом.
— Сегодня вечером, — тихо произнесла Дру, — я первый раз побывала в настоящем бою.
— Ты отлично справилась. Выбрала позицию, быстро стреляла…
— Нет, — горьким жестом отмахнулась Друшнякова. — Не справилась.
— Да? А мне показалось…
— Я обежала вокруг здания и парализовала двоих охранников у черного выхода; они меня даже заметить не успели. Потом заняла позицию за углом дома. Я видела, как эти люди на улице мучали леди Форпатрил — оскорбляли, пялились, толкали, тискали… Я так разозлилась, что вместо парализатора взяла нейробластер. Я хотела их убить. А потом началась перестрелка. И… я замешкалась. Я колебалась. Из-за меня погиб лорд Форпатрил. Это я виновата…
— Эй, девочка! Тот солдат, что застрелил Падму Форпатрила, был не единственным, кто в него целился. Падма был так одурманен фаст-пентой и растерян, что даже не пытался пригнуться или за чем-нибудь спрятаться. Должно быть, ему вкатили двойную дозу, чтобы он привел их к Элис. Он мог погибнуть от другого выстрела или даже попасть под наш собственный перекрестный огонь.
— Сержант Ботари колебаний не испытывает, — ровным голосом заметила Друшнякова.
— Не испытывает, — согласилась Корделия.
— И не тратит сил на то, чтобы жалеть своих врагов.
— Верно. А ты?
— Меня тошнит.
— Ты убила двоих совершенно незнакомых тебе людей и хочешь испытывать от этого радость?
— Ботари же может.
— Да. Ботари получает удовольствие от убийства. Но он не совсем нормален, даже по барраярским меркам. Ты мечтаешь стать чудовищем?
— Да как вы его назвали!
— Но он правда мое чудовище. Мой верный пес. — Ей всегда было трудно объяснять, что есть Ботари, порой даже себе самой. Интересно, знает ли Друшнякова, что термин «козел отпущения» происходит из земной истории? Священное животное, которое каждый год отпускали в пустыню, чтобы оно унесло туда грехи всей общины… Ботари определенно был тем вьючным животным, что несло ее груз; она прекрасно понимала, что он для нее делает. Куда меньше она была уверена в том, что сама делает для сержанта, но что бы это ни было, он находил ее вклад отчаянно важным. — Я рада, что ты испытываешь отвращение. Два ненормальных убийцы на моей службе — это было бы слишком. Цени свою тошноту, Дру.
Дру покачала головой. — Я начинаю думать, что занялась не своим делом.
— Может быть. А, может, и нет. Подумай, что за чудовищные вещи творила бы армия, состоящая из одних Ботари. Любая силовая структура общества — армия, полиция, служба безопасности, — нуждается в людях, которые могут совершать необходимое зло, но не нести при этом зла в себе. Только необходимое, и не каплей больше. И еще они должны постоянно думать о последствиях, чтобы не позволять себе и окружающим скатиться к зверству.
— Так тот полковник безопасности, который приструнил своего капрала-извращенца.
— Да. Или как лейтенант, который задал вопрос полковнику. Жаль, что мы не могли его спасти, — вздохнула Корделия.
Дру мрачно уставилась на свои колени.
— Ку считает, что ты на него очень сердита, — добавила Корделия.
— Ку? — рассеянно переспросила Друшнякова и подняла взгляд. — Ах да, он только что заходил. Ему чего-то было надо?
Корделия улыбнулась. — Как типично для Ку: вообразить, что весь твой мир и твое дурное настроение зациклены на нем. — Ее улыбка спала. — Я хочу отправить его с леди Форпатрил, чтобы он вывез ее с младенцем из города. Как только она сможет встать на ноги и идти, наша группа разделится.
На лице Дру проявилось беспокойство. — Он будет в огромной опасности. Фордариановцы, должно быть, в бешенстве от того, что упустили ее и юного лорда.
Неужели даже леди Форпатрил нарушает династические планы Фордариана? Безумная система, при которой новорожденный младенец представляет смертельную угрозу для взрослого мужчины. — В безопасности не будет никто, пока не закончится эта мерзкая война. Скажи, ты все еще любишь Ку? Я знаю, период первой влюбленности и очарования у тебя миновал. Ты видишь его недостатки. Он эгоцентричен, и у него пунктик насчет инвалидности, а еще он жутко беспокоится насчет своей мужской состоятельности. Но он не дурак. Для него еще есть надежда. У него впереди большая и интересная жизнь на службе Регента. — «Если мы только не погибнем в ближайшие двое суток». Надо привить всей моей команде страстное желание выжить, подумала Корделия. — Нужен он тебе?
— Я теперь… привязана к нему. Не знаю, как объяснить… Я отдала ему свою девственность. Кто меня теперь возьмет? Я буду опозорена…
— Выбрось эту глупость из головы! Когда мы вернемся с победой, ты покроешь себя такой славой, что мужчины будут ложиться штабелями за право поухаживать за тобою. У тебя будет выбор. В окружении Эйрела ты сможешь встретить самых лучших. Кто тебе нужен? Генерал? Имперский министр? Фор-лорд? Посол с другой планеты? Единственной сложностью будет выбрать одного, поскольку барраярский обычай разрешает женщине только одного мужа одновременно. Нескладный молодой лейтенант и мечтать не может о том, чтобы соперничать с такими блестящими господами.
Расписываемая Корделией картина вызвала у Дру недоверчивую улыбку. — А кто сказал, что в один прекрасный день Ку сам не станет генералом? — спросила она тихо. Потом вздохнула и наморщила лоб. — Да, он мне по-прежнему нужен. Но… я боюсь, что они опять сделает мне больно.
Корделия обдумала эту мысль. — Наверняка так и будет. Мы с Эйрелом раним друг друга постоянно.
— Ох, миледи, только не вы! Ты такая совершенная пара.
— Подумай, Дру. Представляешь, в каком состоянии находится Эйрел в эту самую минуту из-за моего поступка? Я — представляю. Каждую минуту.
— Ой.
— Но боль… мне не кажется достаточной причиной, чтобы не принимать саму жизнь. Мертвым не больно. Боль, как и время, неизбежно наступает и проходит. Вопрос в том, что прекрасного ты сможешь извлечь из жизни, помимо боли и несмотря на нее?
— Не уверена, что я понимаю, миледи. Но… у меня в голове есть картинка. Мы с Ку, на пляже, только вдвоем. Так жарко. И он глядит на меня, и видит, по-настоящему видит, и любит меня…
Корделия пожевала губу. — Ага… подойдет. Пойдем.
Девушка послушно встала. Корделия вывела ее в коридор, силком усадила на один край диванчика, Ку — на другой, а сама хлопнулась между ними.
— Дру, Ку хочет тебе кое-что сказать. Поскольку вы, очевидно, говорите на разных языках, он просил меня быть переводчицей.
Ку смущенно и растерянно воздел руки.
— А этот жест, например, означает: «Я лучше испоганю себе всю оставшуюся жизнь, чем на пять минут покажусь смешным сейчас». Не обращай внимания, — объяснила Корделия. — Так, посмотрим. Кто начинает?
Короткая пауза.
— Я разве не сказала, что буду играть роль ваших родителей? Думаю, начнем с матушки Ку… «Что ж, сынок, неужели ты не встретил хорошенькой девушки? Тебе почти двадцать шесть, знаешь ли…» Я видела эту запись, — пояснила она потрясенному Ку своим обычным голосом. — Похожа выходит, а? И голос, и слова. А Ку отвечает: «да, мам, есть у меня на примете замечательная девушка. Молодая, высокая, умная…» — и матушка Ку говорит: «Ага!» И нанимает меня, вашу услужливую соседку-сваху. И я иду к твоему отцу, Дру, и говорю: — Есть один молодой человек, лейтенант на имперской службе, личный секретарь лорда Регента, герой войны, с перспективой карьеры в Имперском генштабе, — и он отвечает: «Хватит болтовни! Мы его берем». Ага. И…
— Я думаю, он еще кое-чего скажет, — угрюмо перебил ее Ку.
Корделия повернулась к Друшняковой. — Ку только что сказал, что, по его мнению, твоя семья не захочет его принять, потому что он — калека.
— Нет! — негодующе воскликнула Дру. — Это не так…
Корделия остановила ее, подняв руку. — Я твоя сваха, Ку, и позволь тебе кое-что сказать. Когда любимая единственная доченька показывает пальчиком и твердо говорит: «Па, я хочу вот этого», — то благоразумный па отвечает лишь: «Да, милочка». Признаю, троих здоровенных братьев тебе будет убедить труднее. Стоит ей расплакаться, и тебя ждут большие неприятности в каком-нибудь темном переулке. Но, как я поняла, ты им еще не нажаловалась, Дру?
Дру невольно хихикнула. — Нет!
Судя по лицу Ку, эта мысль оказалась для него новой и пугающей.
— Видишь, — произнесла Корделия, — братское возмездие тебя минует, если ты поторопишься. — Она повернулась к Дру. — Я знаю, что он олух, но ручаюсь, он — обучаемый олух.
— Я же просил прощения, — огрызнулся уязвленный Ку. — Говорил, как я сожалею.
Дру напряглась. — Да. Неоднократно, — холодно подтвердила она.
— А теперь мы переходим к самому главному, — медленно, серьезно начала Корделия. — Дру, на самом деле Ку имеет в виду совсем другое. Что он ни капельки не сожалеет. Те минуты были чудесны, ты была чудесна, и он хочет этого снова. Снова и снова, и только с тобою, всегда, с полного одобрения общества и без помех. Верно, Ку?
Ку сидел с ошеломленным видом. — Ну… да!
Дру заморгала. — Но… я это и хотела от тебя услышать.
— Правда? Ку не сводил с нее взгляда.
«А система сватовства не лишена определенных достоинств. Как и ограничений».
Корделия поднялась и посмотрела на хроно. И шутливое настроение ее покинуло. — У вас есть еще немного времени. Даже за малое время можно сказать многое, если ограничиваться короткими словами.

Глава 18

В предрассветный час в переулках караван-сарая царила не такая чернильная темнота, как бывает ночью в горах. Затянутое тучами ночное небо отражало слабый желтоватый свет городских огней. Лица друзей казались сероватыми и нечеткими, точно на самых первых, древних фотографиях; «как лица мертвецов», подумала Корделия и отогнала эту мысль.
Леди Форпатрил, поевшая, вымывшаяся и отдохнувшая пару часов, хотя и не слишком твердо держалась на ногах, но все-таки могла идти самостоятельно. «Мадам» пожертвовала ей одежду, на удивление приличную — серую юбку ниже колен и теплый свитер. Куделка сменил военную форму на широкие брюки, старые ботинки и другую куртку — вместо прежней, ставшей жертвой экстренного родовспоможения. Он нес младенца лорда Айвена, обзаведшегося самодельными подгузниками и тепло укутанного. Совершенная картина перепуганного маленького семейства, которое пытается выбраться к деревенским родственникам жены, пока в столице не начались бои. Корделия видела сотни таких беженцев на пути в Форбарр-Султану.
Куделка осмотрел свою группку и уставился хмурым взглядом на трость-клинок в собственных руках. Даже если сделать вид, что это просто трость, — глянцевая древесина, блестящий стальной наконечник и инкрустированный набалдашник делали ее слишком роскошной вещью для простого горожанина. Куделка вздохнул.
— Дру, ты ее как-нибудь не спрячешь? С этой одеждой она смотрится чертовски подозрительно, а если я понесу ребенка, то будет скорее мешаться, а не помогать.
Друшнякова кивнула, опустилась на колени и, завернув трость в запасную рубашку, затолкала ее в саквояж. Корделия вспомнила, что случилось в прошлый раз, когда Ку заявился с этой самой тростью в караван-сарай, и нервно огляделась. В тени и темноте ничего видно не было.
— Может на нас в этот час кто-нибудь напасть? Вид у нас небогатый.
— Здесь есть такие, кто готов убить просто за одежду, — угрюмо заметил Ботари, — зима на носу. Но сейчас безопаснее обычного: солдаты Фордариана прочесывают кварталы в поисках так называемых добровольцев — рыть в парках бомбоубежища.
— Никогда думала, что так обрадуюсь рабскому труду, — охнула Корделия.
— Да глупость это, — заметил Куделка. — Портить парки. Много такие убежища не вместят. Зато выглядит впечатляюще, и дает горожанам понять, как страшен лорд Форкосиган.
— Кроме того, — Ботари накинул куртку, скрывая серебристый блеск раструба нейробластера, — на этот раз мы вооружены как надо.
Пора. Корделия обняла Элис Форпатрил, та крепко прижала ее к себе в ответ и проговорила тихо: — Да поможет тебе бог, Корделия. И да сгниет Фордариан в аду.
— Счастливого пути и ничего не бойся. Встретимся на базе Тейнери, ладно? — Корделия покосилась на Куделку. — Обманите врагов и доберитесь целыми и невредимыми.
— Мы поста… мы так и сделаем, миледи. — Он серьезно откозырял Друшняковой. В военном салюте не было никакой иронии, а разве что капелька зависти. Она ответила кивком, медленным и понимающим. Они не стали портить прощание лишними.
Оба отряда растворились во влажной темноте. Дру оглядывалась через плечо, пока Куделка и леди Форпатрил не скрылись из виду, а потом ускорила шаг.
Из темных переулков они вышли на освещенную улицу, из пустынной темноты — туда, где люди спешили по своим делам ранним зимним утром. На улице все прохожие старались избегать друг друга, и Корделия немного успокоилась, почувствовав себя не такой заметной. Она внутренне сжалась, когда мимо медленно проехала машина муниципальной стражи, но та не затормозила.
Они постояли на тротуаре на противоположной стороне улицы, чтобы удостовериться, что нужное им здание этим утром уже открыто. Это был многоэтажный дом, выстроенный в утилитарном стиле — типичный для строительного бума, наступившего три с половиной десятилетия назад вслед за приходом Эзара Форбарры к власти и начала времен стабильности. Это был торговый центр, а не правительственное учреждение; они прошли через вестибюль, шагнули в лифтовую шахту и беспрепятственно спустились в подвал.
Внизу Дру внимательно огляделась. — Здесь нам не место, и если кто-то нас заметит, то поднимет тревогу. — Ботари стоял на страже, пока она, согнувшись, вскрывала отмычкой дверь в служебный туннель.
Дру повела группу вперед. На двух перекрестках они поворачивали. Видно было, что этим проходом часто пользуются, потому что там горел свет. Корделия навострила уши, вслушиваясь, не раздадутся ли чужие шаги.
Крышку небольшого люка фиксировали стопоры; Дру их ловко отвернула. — Надо повиснуть на руках и спрыгнуть. Высота чуть больше двух метров. Скорее всего, там сыро.
Корделия соскользнула в темный круг люка и со всплеском приземлилась. Она зажгла фонарик. Она стояла в синтебетонной трубе, и черная блестящая вода, по которой бежала рябь, доходила ей до щиколоток, леденя ноги сквозь сапоги. Следом спустился Ботари. Дру встала коленями ему на плечи и задвинула крышку люка на место, потом с плеском спрыгнула.
— Это ливневый коллектор, по нему надо пройти с полкилометра. Идемте, — шепнула она.
Как близко к цели! Корделию не нужно было поторапливать.
Через полкилометра они пролезли в широкую темную отдушину высоко на изогнутой стене. Оттуда начинался другой туннель — намного более узкий и древний, выложенный потемневшим от времени кирпичом. Они двигались гуськом, на полусогнутых ногах, скрючившись. Должно быть, мучительнее всего приходилось верзиле Ботари. Дру замедлила шаг, выстукивая крышу туннеля стальным наконечником трости. Когда звуки сделались глухими, она остановилась.
— Здесь. Она должна откинуться вниз. Осторожно.
Дру отстегнула ножны и осторожно просунула кончик клинка в щель между скользкими кирпичами. Щелчок, и панель из фальшивых кирпичей упала вниз, чуть не ударив ее по голове. Дру вернула клинок в ножны. — Наверх. — И подтянулась на руках.
Вслед за нею они выбрались в очередную древнюю трубу, еще теснее прежней. Зато она круто шла вверх. Они полезли, обтирая боками стены и собирая на одежду влагу и грязь. Внезапно Дру выпрямилась и, перебравшись через груду битого кирпича, вывела всех в темное помещение с подпирающими потолок колоннами.
— Что это? — шепотом спросила Корделия. — Для туннеля слишком просторно…
— Старые конюшни, — шепнула Дру в ответ. — Мы сейчас под дворцовым парком.
— Какой же это секрет? Они наверняка видны на всех старых планах. И кто-то — то есть СБ — должен знать про них. — Корделия уставилась в затхлую сумеречную темноту за бледными арками, которые выхватывал из тьмы карманный фонарик.
— Да, но это подвал самых старых конюшен. Времен даже не Дорки, а его двоюродного деда. Здесь держали три сотни лошадей. А потом, лет двести назад, тут случился страшный пожар, и все сгорело, и вместо того, чтобы отстраивать здание заново, его остатки сровняли с землей, а новые конюшни построили с восточной, подветренной стороны дворца. Во времена Дорки их перестроили в хозяйственные постройки и жилье для слуг. Большую часть заложников сейчас держат там. — Дру уверенно пошла вперед, не глядя под ноги. — Мы сейчас к северу от главного здания дворца, под садами, разбитыми по плану Эзара. Видимо, он еще тогда, тридцать лет назад, обнаружил старый подвал и приказал Негри устроить этот проход. Запасной выход, о котором даже его собственная СБ не знала. Не слишком он был доверчив, а?
— Ну, спасибо, Эзар, — шепнула Корделия.
— Настоящий риск начнется, когда мы отсюда выйдем, — заметила девушка.
Да, сейчас еще был шанс повернуть назад, и никто не узнает, что они здесь были. «Почему эти люди так беспечно вверяют мне свои жизни? Боже, ненавижу командовать». Что-то прошуршало в темноте, где-то капала вода.
— Вот, — объявила Дру, высветив фонариком стопку ящиков. — Тайник Эзара. Здесь одежда, оружие, деньги — а в прошлом году, во время эскобарской кампании, капитан Негри приказал мне добавить сюда одежду для женщины и ребенка. Он ожидал проблем, но до дворца мятежи не докатились. Моя одежда будет вам лишь капельку велика.
Они избавились от влажной, липкой уличной одежды. Друшнякова развернула пару чистых платьев, подходящих старшей горничной Дворца; они были куда лучше, чем одежда простых служанок. Точно такие Дру носила во время своей службы здесь. Ботари достал из саквояжа свою собственную черную полевую форму и облачился в нее, прикрепив правильные нашивки СБ. Издалека он выглядел, как и положено охраннику, хотя для придирчивого инспекторского смотра вблизи одежда была чересчур измятой. Как и обещала Дру, в герметичных футлярах здесь лежало всевозможное оружие, полностью заряженное. Корделия взяла себе свежий парализатор, Дру тоже. Они встретились взглядом.
— Теперь-то никаких колебаний? — шепнула Корделия. Дру мрачно кивнула.
Ботари взял по штуке всего: парализатор, нейробластер и плазмотрон. Корделия понадеялась, что он хотя бы не будет лязгать на ходу.
— Из него нельзя стрелять в помещении, — возразила Дру, показывая на плазматрон.
— Заранее никогда не знаешь, — пожал плечами Ботари.
Подумав, Корделия взяла и трость-шпагу, сделав на поясе петлю и воткнув ее туда. Клинок не был серьезным оружием, но в их вылазке уже не раз доказал свою неожиданную полезность. «На удачу». Из глубин саквояжа Корделия извлекла то, что втайне считала самым мощным своим оружием.
— Сандалия? — удивленно переспросила Дру.
— Сандалик Грегора. На случай, когда мы встретим Карин. Я подозреваю, что второй — у нее. — Корделия спрятала сандалик глубоко во внутренний карман болеро, вышитого гербами Форбарра. Его она надела поверх платья, довершая наряд служащей внутренних покоев.
Когда они завершили свои приготовления, Дру повела их сужающимся темным проходом. — Вот теперь мы под самим дворцом, — прошептала она, сворачивая. — Поднимемся по этой лестнице-стремянке, она проходит между стен. Поэтому там так тесно.
Мало — это было слабо сказано. Корделия втянула живот и полезла вслед за ней, буквально расплющившись между двумя стенами, изо всех сил пытаясь случайно не задеть их или не удариться. Лестница была, естественно, деревянной. В голове Корделии, подстегиваемой усталостью и адреналином, толчками билась кровь. Она мысленно прикинула ширину проема. Спуститься с репликатором по этой лестнице будет еще та задачка. Корделия строго приказала себе мыслить позитивно, потом решила, что эти мысли как раз позитивные.
«Зачем я в это ввязалась? Я могла бы отказаться сюда лезть, вернуться к Эйрелу на базу Тейнери, и пусть эти барраярцы режут друг друга хоть до скончания веков, раз им это нравится…»
Над нею Дру шагнула с лестницы на крошечный карниз, точнее, просто доску. Когда Корделия поравнялась с нею, девушка жестом велела ей остановиться и притушила фонарик. Потом она коснулась какого-то бесшумно работающего запорного рычага, и панель перед ними отъехала в сторону. Очевидно, механизм содержали в идеальном порядке и смазывали вплоть до самой смерти Эзара.
Они заглядывали в спальню старого императора. Сначала показалось, что там никого нет. Но губы Друшняковой приоткрылись в безмолвном вопле смятения и ужаса.
Огромная резная деревянная кровать Эзара — боже правый, уж не та ли самая, которая послужила ему смертным ложем? — была занята. Затененный, тускло-оранжевый ночник высвечивал на постели две полуобнаженные спящие фигуры. Даже с такого ракурса Корделия мгновенно узнала плоское лицо и усики Видаля Фордариана. Он вольготно раскинулся на постели, занимая три четверти места, и его тяжелая рука собственнически прижимала принцессу Карин. Темные волосы принцессы разметались по подушке. Она спала, свернувшись в комочек на краю постели, отвернувшись, прижав руки к груди и чуть не падая на пол.
«Вот мы и нашли Карин. Но есть нюансы». Корделию затрясло от внезапного желания пристрелить Фордариана во сне. Но от разряда энергии неизбежно сработает сигнал тревоги. А пока у нее в руках нет репликатора с Майлзом, она не готова улепетывать на полной скорости. Корделия жестом приказала Дру закрывать панель, а Ботари, ждавшему ступенькой ниже, скомандовала шепотом: «Вниз».
И они проделали обратно весь трудный путь по приставной лестнице высотой в четыре этажа. Уже в туннеле, Корделия обернулась и взглянула девушке в лицо. Та беззвучно плакала.
— Она продалась ему, — выдавила шепотом Друшнякова, чей голос дрожал от горя и отвращения.
— Ну-ка, объясни мне, а как она могла ему сопротивляться? Я с интересом выслушаю твои версии, — едко одернула ее Корделия. — По-твоему, она должна была выброситься из окна, «чтобы избежать участи горшей, чем смерть»? С Зергом она хлебнула этого сполна, и вряд ли у нее осталась охота к красивым жестам.
— Если бы мы только появились здесь раньше, я могла бы… мы могли бы ее спасти!
— И по-прежнему можем.
— Но она ему по-настоящему продалась!
— Лгут ли люди во сне? — спросила Корделия. И пояснила в ответ на непонимающий взгляд Дру: — Любящая и любимая женщина спит не так. Она — пленница. Я обещала, что мы все для нее сделаем, и мы сделаем. — «Время!» — Но сначала — за Майлзом. Давай проверим другой выход.
— Нам придется идти по коридорам, где ведется наблюдение, — предупредила Друшнякова.
— Ничего не поделаешь. Чем дольше мы задержимся, тем нам будет сложнее: дворец начнет просыпаться и в коридорах нам встретится только больше народу.
— На кухне смена уже началась, — вздохнула Дру. — В прежние дни я иногда туда забегала после ночной смены, выпить кофе с печеньем.
Увы, диверсионный рейд не предусматривает перерыва на завтрак. Пора решать. Идти или не идти? Что ведет ее, глупость или храбрость? Какая уж храбрость, если ее мутит от страха, от той же кислой, горячей, подкатывающей к горлу тошноты, что она ощущала во время боя в Эскобарскую войну. И от того, что это чувство знакомо, ничуть не легче. «Если я не буду действовать, мой ребенок умрет». Придется обойтись без храбрости
— Сейчас, — решила Корделия. — Лучшего шанса у нас не будет.
Снова вверх по узкой лестнице. Очередная панель открывалась в личный кабинет императора. К облегчению Корделии, он так и стоял темным, неиспользуемым, нетронутым с тех пор, как в нем прибрали и заперли после смерти Эзара прошедшей весною. Комм-пульт, со всеми его сверхсекретными допусками, был отсоединен, вычищен ото всех тайн и так же мертв, как его владелец. В окнах было еще темно — зимой рассветает поздно.
Корделия прошлась по комнате; трость Ку била ее по щиколотке. И, прикрепленная к поясу, она смотрелась странно — чересчур похоже на меч. Корделии попался на глаза стоящий на письменном столе широкий старинный поднос с плоской керамической чашей, типичным образцом тех безделушек, что заполонили Дворец. Корделия положила трость на поднос и демонстративно подняла его перед собой, как носят слуги.
Друшнякова одобрительно кивнула. — Держите его на половине высоты между талией и грудью, — посоветовала она шепотом. — И спину прямей, мне это всегда напоминали.
Они закрыли панель за собою, расправили плечи и вышли в нижний коридор северного крыла.
Две дворцовые служанки и охранник. На первый взгляд, в этой обстановке они смотрелись совершенно естественно, даже в нынешние неспокойные времена. Капрал, стоящий на посту у подножия Малой Лестницы в западном конце коридора, вытянулся по стойке «смирно» при виде нашивок Ботари, и они с сержантом откозыряли друг другу. Все трое скрылись из вида за поворотом лестницы прежде, чем охранник взглянул на них еще раз, пристальнее. Корделия заставила себя не переходить на панический бег. Немного отвести глаза: как могут представлять угрозу две женщины, если их уже охраняют? То, что угрозой может быть сам охранник, до капрала пока не дошло.
Они повернули в коридор этажом выше. Здесь. За этой дверью, согласно донесениям верных людей, Фордариан хранит захваченный репликатор. Под своим личным присмотром. Возможно, как живой человеческий щит: любой взрыв, способный разрушить фордариановские апартаменты, погубит и крошечного Майлза. Впрочем, «человеческий» — неточное слово: считают ли барраярцы своих искалеченных детей людьми?
У этой двери стоял очередной охранник. Он с подозрением смерил взглядом проходящих мимо, положив руку на набедренную кобуру. Корделия и Дру миновали его, не повернув головы. Ботари, оказавшись напротив охранника, откозырял, но это движение моментально перетекло в аперкот, от которого голова охранника со стуком врезалась в стену. Сержант подхватил падающее тело прежде, чем оно рухнуло на пол. Женщины распахнули дверь и затащили бессознательного охранника внутрь, а Ботари занял его пост в коридоре. Дру бесшумно прикрыла дверь.
Корделия отчаянно оглядывала комнатку, ища автоматические камеры слежения. Похоже, раньше эта комнатка была то ли необычно большим гардеробом, то ли местом, где поблизости от своего господина-фора спал какой-то личный слуга. Здесь не было даже окна, выходившего на какой-нибудь скучный внутренний дворик. На застеленном скатертью столе в самом центре комнаты стоял переносной маточный репликатор. Огоньки обнадеживающе горели зеленым и желтым. Ни одного по-звериному красного глазка, говорящего о неисправности. С губ Корделии сорвался стон то ли боли, то ли облегчения.
Но Друшнякова тревожно оглядывала комнату. — Что не так, Дру? — тихо спросила Корделия.
— Слишком уж легко, — пробормотала девушка.
— Мы еще не закончили. Скажешь «легко» через час.
Но Корделия задумчиво прикусила губу, встревоженная тем, что подсознательно разделяет умозаключения Дру. Ничто не поделаешь. Хватай и беги. Сейчас вся надежда на скорость, а не на конспирацию.
Она поставила поднос на стол, потянулась к ручке переноски и замерла. Что-то не так, не так… Она вгляделась в цифры индикаторов поближе. Контроль поступления кислорода даже не включен. И уровень питательной жидкости на нуле, хотя его индикатор ярко горит зеленым, Он пуст. 
Корделия открыла рот в беззвучном вопле. Желудок скрутило. Она склонилась ближе, пожирая взглядом всю нелогичную кашу фальшивых показаний. Ночной кошмар внезапно и ужасно обратился в реальность — неужели они выбросили ее младенца на пол, выплеснули в канализацию… Умер ли Майлз быстро, милосердно раздавленный сапогом, или они просто оставили крошечного младенца, лишенного жизнеобеспечения, дергаться в агонии у них на глазах? А может, и смотреть не удосужились…
«Серийный номер аппарата. Посмотри на номер».
Безумная надежда, но все же… Она заставила себя сфокусировать расплывающийся от слез взгляд, собрать бешено скачущие мысли — и постараться припомнить. Она вспомнила, как в лаборатории Ваагена и Генри водила по этому номеру пальцами, вдумчиво, внимательно, медитируя над осколком технологии из далекого мира… и номер был другой. Это не тот репликатор, не Майлза! Один из оставшихся шестнадцати, установленный здесь, как наживка на крючке.
Сердце у нее оборвалось. Сколько же расставлено таких ловушек? Она представила, как, обезумев, мечется от репликатора к репликатору, точно ребенок в жестокой игре в «собачку»… «Я с ума сойду».
Нет. Где бы ни был настоящий репликатор, он недалеко от самого Фордариана. В этом она была уверена. Она опустилась возле стола на колени и на секунду низко наклонила голову, чтобы справиться с резко упавшим давлением и прогнать черные облака, затмевающие взор и грозящие лишить ее рассудка. Затем подняла свисающую скатерть. Вот. Датчик давления. Сам ли Фордариан выдумал эту остроумную идею? Искусно и мерзко.
Дру наклонилась, привлеченная ее движением.
— Это ловушка, — шепнула Корделия. — Только подними репликатор, и взвоет сирена.
— Но если мы ее обезвредим…
— Нет. Не стоит. Это фальшивая приманка. Не тот репликатор. Этот пуст, а индикаторы дают фальшивые показания, чтобы казалось, будто он работает. — Сквозь гул в голове Корделия постаралась мыслить ясно. — Нам надо вернуться по собственным следам. Снова вниз и наверх. Когда мы шли во дворец, я не рассчитывала на встречу с Фордарианом. Но если кто и знает, где Майлз, так это он. Я ему устрою допрос в старом добром стиле. Но время работает против нас. Как только поднимется тревога…
Тут в коридоре раздался топот, послышались крики, прожужжал парализатор. Ругаясь, Ботари спиной ввалился в дверь и захлопнул ее. — Ну, все. Нас засекли.
«Как только поднимется тревога, все будет кончено», мысленно договорила Корделия и с отчаянием поняла, что они проиграли. Здесь нет окна, а за единственной дверью — враги. Ловушка Фордариана все-таки сработала, гори он адским пламенем…
Друшнякова крепче стиснула парализатор. — Мы не отдадим вас, миледи. Мы будем сражаться до последнего.
— Чушь — огрызнулась Корделия. — Нашими смертями мы не купим ничего, кроме гибели нескольких фордариановских солдат. Это бессмысленно.
— Хотите сказать, нам надо просто сдаться?
— Роскошь славного самоубийства могут позволить себе лишь те, кто ни за что не отвечает. Мы не сдаемся. Мы ждем, когда выпадет шанс победить. Но мы не сможем им воспользоваться, если будем парализованы или поджарены нейробластером. — Конечно, если бы здесь стоял настоящий репликатор… «Я достаточно обезумела, чтобы принести жизни своих людей в жертву сыну, но еще не настолько спятила, чтобы отдать их даром».
Не настолько еще обарраярилась.
— Фордариан получит в вашем лице ценную заложницу, — предостерег ее Ботари.
— Я и так его заложница с того дня, как у него в руках оказался Майлз, — горько ответила Корделия. — Это ничего не изменит.
Несколько минут переговоров, которые велись в полный голос через запертую дверь, завершили их сдачу в плен, но охранники были все равно на взводе. Весь свой арсенал Корделия, Дру и Ботари выбросили за порог, затем солдаты издалека просканировали их в поисках батарей спрятанного на теле оружия, и лишь потом четверо солдат ввалились в крохотную комнатушку, чтобы их обыскать. Еще двое с оружием наизготовку оставались за дверью. Корделия не делала резких движений, чтобы их не провоцировать. Охранник озадаченно нахмурился, когда многообещающая выпуклость под болеро Корделии оказалась всего лишь детской сандалией, и положил добычу на стол рядом с подносом.
Командир, в бордовом с золотом фордариановском мундире, сообщил в наручный комм: — Да. Мы контролируем обстановку. Скажи м'лорду. Нет, он велел его разбудить. Хочешь объяснять сам, почему ты этого не сделал? Спасибо.
Охранники не вытолкали их в коридор, они ждали. Все еще не пришедшего в себя часового, которого оглушил Ботари, унесли. Троих пленником поставили в ряд: «лицом к стене, расставить ноги, руки поднять». У Корделии голова кружилась от отчаяния. Но Карин должна к ней прийти, обязательно, пусть даже к пленной. Должна. Корделии нужно секунд тридцать, а то и меньше. «Стоит мне увидеть Карин, и ты — мертвец, Фордариан. Ты еще можешь не одну неделю ходить, говорить, отдавать приказы, не подозревая о своей кончине, но я решу твою судьбу так же, как ты решил судьбу моего сына».
Наконец объявилась причина такого ожидания: Фордариан собственной персоной. На нем были только зеленые военные брюки и шлепанцы. За ним шла принцесса Карин, кутаясь в темно-красный бархатный халат. Сердце Корделии забилось вдвое быстрее. Сейчас?
— Та-ак. Мышеловка сработала, — удовлетворенно начал Фордариан и вдруг осекся с потрясенным «Ха!» при виде повернувшейся к нему Корделии. Жестом он становил охранника, собиравшегося толкнуть ее снова лицом к стене. Изумление на физиономии Фордариана сме6нилось хищной ухмылкой. — Бог мой, и как сработала! Великолепно!
Карин, стоявшая за его плечом, в изумленном недоумении уставилась на Корделию.
«Это моя мышеловка сработала», подумала Корделия. Она застыла, понимая, что вот он, ее долгожданный шанс. «Берегись…»
— В том и дело, милорд, — с несчастным видом признался оруженосец, — что не сработала. Мы не обнаружили эту группу на внешнем периметре дворца, они просто объявились здесь, не потревожив следящих систем. Так не бывает. А если бы я не пришел сюда за Роже, мы бы их вовсе не обнаружили.
Фордариан только пожал плечами: он был слишком рад масштабу доставшейся ему добычи, чтобы оборвать слугу за неуместную болтливость. — Допроси с фаст-пентой девчонку, — показал он на Друшнякову, — и наверняка узнаешь, как им это удалось. Она раньше работала в дворцовой службе безопасности.
Друшнякова впилась отчаянным, обвиняющим взглядом в принцессу Карин. Принцесса невольно еще плотнее запахнула верх халата; в ее глазах была такая же боль безответного вопроса «Как ты могла?».
— Что ж, — подытожил Фордариан, по-прежнему улыбаясь Корделии, — выходит, у милорда Форкосигана совсем не осталось солдат, раз он посылает вместо них жену? Значит, победа нам обеспечена. — Теперь его улыбка и шутка предназначались солдатам, и те заулыбались в ответ.
«Черт, ну почему я не пристрелила этого недоумка спящим?»
— Что вы сделали с моим сыном, Фордариан?
Фордариан процедил сквозь зубы. — Ни одна инопланетная баба не подчинит себе Барраяре, обманом протолкнув своего мутанта к трону Империи. Это я гарантирую.
— Вот какова теперь официальная версия? Мне не нужна власть. Но я не желаю, чтобы у всяких идиотов была власть надо мною.
За спиной Фордариана принцесса грустно усмехнулась. Да, слушай, что я говорю, Карин!
— Где мой сын, Фордариан? — упрямо повторила Корделия.
— Он теперь император Видаль, — заметила Карин, переводя взгляд с одного на другую, — если удержит титул.
— Удержу, — пообещал Фордариан. — Кровных прав на трон у Эйрела Форкосигана не больше, чем у меня. И я буду защищать то, что он и его люди чуть не погубили. Защищать и хранить истинный Барраяр. — Он дернул головой; это заверение явно предназначалось стоявшей у него за плечом Карин.
— Мы не погубили никого, — прошептала Корделия, встречаясь с Карин взглядом. «Сейчас». Она схватила со стола сандалию и протянула принцессе. Карин распахнула глаза, бросилась к ней и выхватила сандалик из ее пальцев. У Корделии свело кисть, словно она была умирающим бегуном, в последнем усилии передающим эстафету в жизненно важной гонке. В ее душе вспыхнула яростная уверенность. «Теперь ты у меня в руках, Фордариан».
Резкое движение заставило вооруженных охранников дернуться. Карин вертела в руках сандалик, разглядывая его с напряженным, страстным вниманием. Фордариан озадаченно поднял брови, но потом решил, что поведение принцессы не стоит внимания, и повернулся к командиру оруженосцев.
— Этих пленников, всех троих, оставишь здесь во дворце. Я сам буду присутствовать на их допросе с фаст-пентой. Уникальная возможность…
Когда Карин подняла глаза, ее лицо было озарено яростной, безумной надеждой.
«Да. Тебя предали. Тебе лгали. Твой сын жив; теперь тебе снова надо двигаться, думать и мучиться, нет больше ходячего бесчувственного мертвеца, ушедшего за пределы боли… Не подарок я принесла тебе, но проклятие».
— Карин, — повторила Корделия мягко, — где мой сын?
— Репликатор на полке в дубовом гардеробе в спальне старого императора, — ответила Карин пунктуально, глядя Корделии в глаза. — А мой где?
Сердце Корделии растаяло от облегчения при виде этой мучительной, но живой боли. — Был жив и здоров, когда я в последний раз его видела. И будет жив и здоров, если узурпатор, — она дернула подбородком в сторону Фордариана, — его не отыщет. Грегор по вам соскучился. И хотел бы передать своей маме, как он ее любит. — Простые слова были точно жала, впивающиеся в тело Карин.
Тут Фордариан, наконец, вмешался. — Грегор на дне озера, погиб в катастрофе вместе с предателем Негри, — перебил он грубо. — Самая опасная ложь — та, которую. ты сама желаешь услышать. Будь осторожна, миледи Карин. Я не смог его спасти, но отомщу за него. Обещаю.
«Ох. Погоди, Карин». Корделия прикусила губу. «Не здесь! Слишком опасно. Подожди удобного случая. Пока этот ублюдок хотя бы уснет». Но если даже бетанка не смогла выстрелить в спящего врага, пойдет ли на такое фор? А Карин — истинный фор…
Недобрая усмешка появилась на губах Карин. Глаза ее горели. — Этот сандалик никогда не был в воде, — тихо произнесла она.
Корделия слышала в ее голосе смерть, гремящую, точно колокол. Но Фордариан, очевидно, не уловил ничего, кроме простительного женского горя, перехватившего голос принцессы. Он посмотрел на сандалик, так и не поняв, что тот означает, и встряхнул головой, словно освобождаясь от ненужных мыслей. — У тебя еще родится сын, — ласково пообещал он. — Наш с тобою сын.
«Погоди, погоди!» безмолвно вопила Корделия.
— Никогда, — прошептала Карин. Она сделала шаг назад, к стоящему в дверях охраннику, выхватила нейробластер из его расстегнутой кобуры, навела оружие на Фордариана и выстрелила.
Изумленный охранник все же успел ударить ее снизу по руке, и разряд прошел мимо, с треском ударившись в потолок. Фордариан нырнул за стол — единственную мебель в комнате — и перекатился. Его оруженосец, совершенно рефлекторно, выхватил нейробластер и выстрелил. Голубое пламя охватило голову Карин, ее лицо исказилось и застыло смертной мукой, губы распахнулись в последнем беззвучном крике. «Погоди!!!» еще вопил голос в голове Корделии.
— Не-ет! — в ужасе заорал Фордариан, вскочил на ноги и вырвал нейробластер у ближайшего к нему охранника. Оруженосец, осознав, что за безмерную ошибку он совершил, отшвырнул оружие, словно отказываясь от содеянного. Фордариан сам пристрелил его.
Комната поплыла перед глазами Кордедии. Она схватила шпагу-трость, отстрелила ножны в лицо охраннику и со всей силы рубанула по правому запястью Фордариана. Тот взвыл, хлынула кровь, нейробластер отлетел далеко в сторону. Друшнякова уже бросилась за первым нейробластером, брошенным оруженосцем. Ботари покончил с ближайшей жертвой смертоносным ударом в горло. Корделия, метнувшись вперед, захлопнула дверь в коридор перед носом охранников. Жужжа, отрикошетили от стен разряды парализатора, потом трижды подряд сверкнула голубая молния, и Друшнякова покончила с последним из солдат Фордариана.
— Хватай его! — завопила Корделия сержанту. Трясущийся Фордариан, зажимающий левой рукой полуотрубленную правую, был не в состоянии достойно сопротивляться, хотя он брыкался и орал. Льющаяся кровь была того же цвета, что халат Карин. Ботари перехватил горло Фордариана в жестком захвате и прижал к затылку нейробластер.
— Уходим, — рявкнула Корделия, пинком распахивая дверь. — В императорские покои.
«К Майлзу».
Остальные охранники Фордариана, изготовившиеся стрелять, отступили, увидев, в каком положении их господин.
— Назад! — прорычал Ботари, и они отскочили от двери. Корделия схватила Дру за руку, и они перешагнули через тело Карин. Бледные руки цвета слоновой кости на красной ткани халата были прекрасны даже в смерти. Женщины предусмотрительно держались так, чтобы Ботари, тащивший Фордариана, оставался между ними и солдатами. Теперь они трое отступали по коридору.
— Берите плазмотрон у меня из кобуры и стреляйте, — безапелляционно велел сержант Корделии. О да, Ботари за время рукопашной успел еще и вернуть себе оружие; может, поэтому не все жертвы оказались на его счету.
— Но мы же подожжем дворец, — в ужасе выдохнула Дру.
В одном только этом дворцовом крыле находилось антиквариата и барраярских исторических реликвий на целое состояние. Корделия свирепо усмехнулась, вытащила оружие из кобуры и выстрелила вдоль коридора. Деревянная мебель, паркет и иссохшие от времени драпировки занялись огнем, едва их коснулся луч.
«Гори. Гори за Карин. Груда приношений к ее костру должна быть достойна ее отваги и муки, так пусть пламя возносится все выше…»
Когда они оказались перед дверью в императорскую спальню, Корделия для верности послала струю плазмы в другой конец коридора. «Вот вам за то, что вы сделали со мною и моим мальчиком!». Пожар задержит преследователей на несколько лишних минут. У нее было ощущение, словно она летит по воздуху, легкая, как перышко. Неужели так ощущает себя Ботари, когда убивает?
Друшнякова бросилась к стенной панели, открывающей тайную лестницу. Она действовала методично, аккуратно, словно ее ловкие руки и залитое слезами горя лицо принадлежали разным людям. Корделия кинула клинок на кровать и бросилась прямо к стоящему напротив огромному старинному гардеробу из резного дуба, распахнула створки. В полумраке на центральной полке светились зеленые и желтые огоньки.
«Боже, только бы не очередная пустышка…»
Корделия обхватила емкость обеими руками и вытащила на свет. На этот раз полный жидкости репликатор весил правильно — показания приборов верные — номер тот самый. Это он.
«Спасибо тебе, Карин. Я не хотела твоей гибели…» Определенно, Корделия сошла с ума. Она не чувствовала сейчас ничего, ни горя, ни раскаяния, хотя сердце бешено колотилось, а дыхание вырывалось со всхлипами. Опьянение боем, шок, то, что заставляет людей бросаться грудью на амбразуру. Вот как становятся войнологиками.
Фордариан все еще пытался вырваться и жутко ругался. — Вам не убежать! — Он перестал дергаться и попытался перехватить взгляд Корделии, набрал в грудь воздуху для долгой тирады. — Подумайте же, леди Форкосиган. У вас ничего не получится. Я вам нужен как щит, но парализованным вам меня не унести. А в сознании я буду драться за каждый метр. Мои люди там повсюду. — Он дернул подбородком в сторону окна. — Они парализуют всех четверых и возьмут вас в плен. — Он принялся уговаривать: — Сдавайтесь сейчас, и вы сохранить себе жизнь. И эту жизнь тоже, раз она столько для вас значит. — Он кивнул на репликатор в руках Корделии. Теперь она ступала тяжелей, чем беременная Элис Форпатрил.
— Я не отдавал приказа этому идиоту Форхаласу убить сына Форкосигана, — с отчаянием продолжил Фордариан, так и не услышав от нее ни слова. Между его пальцев просачивалась быстрая струйка крови. — Лишь сам лорд, с его самоубийственной прогрессистской политикой, опасен для Барраяра. Ваш сын с моего согласия мог бы унаследовать графство после Петра. Петру не стоило изменять своей партии истинно преданных империи. Это преступление, что лорд Эйрел заставил своего отца…
«Так это был ты. С самого начала».
От кровопотери и шока Фордариан говорил сумбурно, его привычно гладкие политические разглагольствования звучали пародией. Но он все говорил и говорил, словно думал, что сможет уйти от расплаты, если только подберет правильные слова. Корделия сомневалась, что такие слова существуют. Фордариан был не так откровенно злобен, как Форратьер, не был пропащей личностью вроде Серга; зло, которое он творил, проистекало не от его пороков, но от добродетелей — от стойкости его консервативных убеждений, от страстности его чувства к Карин. У Корделии жутко разболелась голова.
— Мы так и не получили доказательств, что за Ивоном Форхаласом стояли вы, — ответила она спокойно. — Спасибо за информацию.
Эта реплика заставила его на мгновение заткнуться. Он беспокойно покосился на дверь которая должна была вот-вот прогореть и провалиться внутрь.
— Мертвый я бесполезен для вас как заложник, — сказал Фордариан, собрав остатки достоинства.
— А вы мне по-всякому бесполезны, император Видаль, — ответила Корделия честно. — Эта война началась с пяти тысяч погибших. Теперь и Карин мертва. Долго вы еще намерены воевать?
— Вечно, — отрезал он, побелев. — Я отомщу за нее… отомщу за всех…
«Неверный ответ», подумала Корделия со странной, кружащей голову грустью.
— Ботари! — Сержант мгновенно оказался подле нее. — Возьмите эту шпагу. — Он исполнил сказанное. Корделия поставила репликатор на пол и положила руку Ботари на эфес шпаги, накрыв ее своей ладонью. — Ботари, я прошу вас казнить для меня этого человека. — Собственный голос показался Корделии ненормально безмятежным, словно она только что попросила передать ей за столом масло. А убийство и не требует истерики.
— Слушаюсь миледи, — отозвался Ботари, поднимая клинок. Его глаза сверкнули радостью.
— Что?! — изумленно завопил Фордариан. — Вы же бетанка, вы не мо…
Удар шпаги оборвал его слова, его дыхание и его жизнь. Сделано все было предельно аккуратно и чисто, не считая волны крови, хлынувшей из перерубленной шеи. Форкосигану стоило было прибегнуть к услугам Ботари в тот день, когда казнили Карла Форхаласа. Удар был нанесен со всею силой недюжинного роста сержанта, да еще эта необычайная сталь клинка…
Потрясенный круговорот мыслей вернул ее к реальности в ту же секунду, как Ботари упал на колени, выронив шпагу и стиснув виски. Он закричал, словно из его горла вырвался предсмертный вопль Фордариана.
Она опустилась на пол рядом с сержантом, охваченная внезапно вернувшимся ужасом — хотя с той секунды, как Карин схватила нейробластер и начался хаос, Корделия была неуязвима для страха. Ну конечно: спровоцированный аналогичным раздражителем, сержант вспомнил картину, которую барраярское высшее командование приказало ему забыть, — свой бунт и перерезанное горло командира. Корделия прокляла себя, что не подумала об этом заранее. Что, если воспоминания убьют его?
— Дверь уже горячая как печка, — окликнула ее побелевшая, дрожащая Дру. — Миледи, надо уходить прямо сейчас.
Ботари с хрипом хватал ртом воздух и по-прежнему стискивал ладонями голову, но его дыхание потихоньку начало выравниваться. Корделия отставила сержанта, слепо ползущего на четвереньках по полу, и встала. Ей нужно что-нибудь непромокаемое.
На дне гардероба обнаружился прочный пластиковый пакет с туфлями Карин; очевидно, горничная спешно перенесла их сюда, когда Фордариан своею императорской волей приказал принцессе переехать к нему. Корделия вытряхнула туфли, обошла кровать и положила откатившуюся в сторону голову в мешок. Ноша оказалась тяжелой, но все же легче репликатора. Она туго затянула завязки.
— Дру. Ты в лучшей форме. Понесешь репликатор. Спускайся. Не урони его.
Корделия решила, что если она уронит голову Фордариана, хуже тому уже не будет.
Друшнякова кивнула и подняла репликатор, прихватив и брошенную трость-шпагу. Корделия не знала, зачем девушке клинок: захотела она сохранить его из-за исторической роли или позаботиться об имуществе Ку? Корделия помогла Ботари подняться на ноги. Из-за открытой стенной панели рвался поток холодного воздуха — пожар за дверью создавал тягу. Их тайный выход превратится в поддувало, пока горящая стена не рухнет и не перекроет его. У людей Фордариана будет весьма озадаченный вид, когда они примутся копаться в углях, не понимая, куда все делись.
Спуск был кошмаром: тесно, где-то под ногами скулит Ботари. Корделия не могла держать пакет ни перед собой, ни сбоку; пришлось поставить его на плечо и придерживать одной рукой, а ладонью другой, спускаясь, шлепать по перекладинам. Запястье у нее разболелось.
Она подталкивала скулящего Ботари в спину, не позволяя ему остановиться, пока они не дошли до эзаровского тайника в подвале старой конюшни.
— Он в порядке? — нервно спросила Друшнякова, когда сержант просто сел на пол, уткнувшись головой в колени.
— У него сильная мигрень, — ответила Корделия. — Нужно время, чтобы она прошла.
— А вы, миледи? — еще неуверенней переспросила Дру.
Корделия против своей воли расхохоталась, но быстро придавила истерический смех, потому что Дру перепугалась всерьез.
— Я? Нет.

Глава 19

В тайнике Эзара среди всего прочего оказался ящик с деньгами — барраярскими марками в купюрах самого разного достоинства. Там же нашелся и целый набор удостоверений личности для Дру, и некоторые из них были действительны до сих пор. Сложив одно и второе, Корделия отправила Дру купить подержанный автомобиль, а сама осталась. Надо было дождаться, пока Ботари, от боли скорчившийся на полу, не оправится настолько, что сможет идти.
Обратный путь из Форбарр-Султаны был всегда самым слабым местом плана Корделии, потому что она, если честно, не верила, что до этого дойдет. Сейчас все перемещения были строго ограничены: Фордариан хотел помешать перепуганному населению столицы удариться в повальное бегство. Для билета на монорельс нужно было иметь специальный пропуск и пройти дополнительную проверку. Вариант с флайером даже не рассматривался; из него вышла бы прекрасная мишень для всегда готовых схватиться за оружие охранников. Автомобиль должен был подвергнуться досмотру на множестве застав. А пешее путешествие было бы слишком медленным и непосильным для измученного отряда с тяжелым грузом на руках. Хороших вариантов просто не было…
Спустя целую вечность вернулась бледная Дру и туннелями вывела их в какой-то полутемный переулок. Мостовые были присыпаны закопченным снегом. Над дворцом, примерно в километре оттуда, поднимался темный столб дыма, сливаясь с серыми зимними тучами; определенно, свирепый пожар обуздать еще не удалось. Как долго лишенная главы командная структура Фордариана будет способна к каким-то действиям? Просочились ли уже слухи о его смерти?
Следуя полученной инструкции, Дру нашла им самую обычную скромную машину, хотя имевшихся у них денег хватило бы для покупки самого роскошного лимузина в столице. Но этот финансовый резерв Корделия хотела придержать для проезда застав.
Однако заставы оказались не так страшны, как того опасалась Корделия. Первая оказалась вообще покинутой — ее охрану отозвали, возможно, на борьбу с огнем или для оцепления внешнего периметра дворца. На второй скопилось множество машин с нетерпеливыми водителями. Досматривающие были нервозны, рассеянны и небрежны; поток слухов, идущих из города, явно мешал им сосредоточиться на работе. Толстая пачка купюр, вложенная в фальшивое удостоверение, исчезла в кармане охранника, он махнул им рукой, пропуская, и Дру беспрепятственно повезла своего «больного дядюшку» домой. У Ботари, который ссутулился под пледом, прижимая к себе репликатор, вид был действительно неважный. На последней заставе Дру «пересказала» инспектору такую правдоподобную версию слухов о смерти Фордариана, что тот, перепугавшись, дезертировал прямо на месте: сменил китель на гражданскую куртку и моментально растворился в ближайшем переулке.
Весь день они колесили по разбитым проселкам и, наконец, добрались до нейтрального Округа Форинниса, но тут старая машина встала — сломалась зубчатая передача. Бросив автомобиль, они пересели на поезд монорельса. Корделия упрямо вела свой усталый отряд вперед, наперегонки с часами, неумолимо отсчитывающими время в ее мозгу. К полуночи они явились на первый же военный объект на границе верной императору территории, — вещевой армейский склад. Дру потребовалось лишь несколько минут пререканий с ночным дежурным, чтобы убедить его 1) проверить их личности 2) впустить их и 3) дать им воспользоваться армейской комм-связью, чтобы они могли позвонить на Базу Тейнери и затребовать транспорт. После этого звонка дежурный офицер внезапно засуетился вдвое быстрее. А вскоре за ними прилетел скоростной катер с лихачом-пилотом.
Подлетая на рассвете к базе Тейнери, Корделия испытала неприятнейшее ощущение дежа вю. Как похоже на ее первое возвращение после скитаний по горам — замкнутый круг, петля времени. Вдруг она умерла и попала в ад, и ее вечной мукой станет бесконечно проживать события трех последних недель, снова и снова? Корделия содрогнулась.
Друшнякова озабоченно наблюдала за ней. Измученный Ботари дремал в пассажирском салоне. Двое иллиановских СБшников, с виду — точная копия погибших охранников Фордариана, хранили напряженное молчание. Корделия не спускала репликатор с колен, а пластиковый мешок поставила в ноги. Ей почему-то не хотелось расставаться ни с одним из этих предметов, хотя Дру явно предпочла бы отправить пакет в багажное отделение.
Катер аккуратно коснулся покрытия посадочной площадки, и вой двигателей смолк.
— Мне нужен капитан Вааген, и немедленно, — в пятый раз повторила Корделия, когда СБшники повели их вниз на контрольно-пропускной пункт.
— Да, миледи. Он уже идет, — в очередной раз заверил ее сопровождающий. Она смерила его сердитым и недоверчивым взглядом.
Охрана предусмотрительно избавила их от всего арсенала. Корделия не могла их винить за такую предосторожность: она тоже не позволила бы людям с такой дикой внешностью держать при себе заряженное оружие. Благодаря запасам Эзара женщины были одеты прилично, но на размер Ботари в тайнике не нашлось ничего, и сержант так и остался в своей прокопченной и жутко пахнущей полевой форме. К счастью, высохшие брызги крови на ней были почти незаметны. Вид у всех троих был все равно страшноватый: глаза ввалились, под глазами — круги, на лицах пролегли морщины. Корделия дрожала, у Ботари дергались руки и веко, а Дру то и дело принималась беззвучно плакать, прекращая рыдания так же неожиданно, как и начинала.
Бесконечное ожидание — всего лишь несколько минут, строго напомнила себе Корделия, — завершилось появлением Ваагена, сопровождаемого медтехником. Капитан был в обычной зеленой форме, и шагал снова с присущей ему стремительностью. Единственным, что осталось от перенесенных ранений, была черная повязка на глазу, но ему она даже шла, придавая ему вид настоящего пирата. Корделия понадеялась, что эта повязка — временная, и в конце лечения ее снимут.
— Миледи! — Он ухитрился улыбнуться — в первый раз за долгое время привел эти лицевые мускулы в движение, догадалась Корделия. Его единственный глаз сверкал торжеством. — Вы его привезли!
— Надеюсь на это, капитан. — Корделия подняла репликатор, до которого СБшникам не разрешала даже дотрагиваться. — Надеюсь, мы успели. Красных огоньков пока нет, но был тревожный зуммер. Я его отключила, а то он меня с ума сводил.
Вааген осмотрел аппарат, проверил показания датчиков. — Хорошо. Хорошо. Уровень питательной жидкости крайне низок, но еще не на нуле. Фильтры функционируют исправно, показатели мочевины высокие, но не сверх предельно допустимого. Кажется, все в порядке, миледи. То есть он жив. Но как этот перерыв скажется на ходе кальциевой терапии, сразу сказать не получится, нужно время. Мы будем в лазарете. В течение часа я приступлю к работе.
— Вам что-либо нужно? Материалы?
Он сверкнул белозубой улыбкой. — Лорд Форкосиган приказал мне привести лабораторию в готовность на следующий же день, как вы уехали. Он сказал, «на всякий случай».
«Эйрел, я тебя люблю!»
— Спасибо. Идите, идите. — Она вручила репликатор Ваагену, и тот поспешил к себе.
Корделия осела на стул, как марионетка, у которой обрезали ниточки. Теперь можно позволить себе ощутить весь груз усталости. Но останавливаться пока рано. Ей нужно завершить свою миссию и сделать еще один важный доклад. Только не этим надоедливым идиотам из СБ… она прикрыла глаза и сделала вид, что не замечает СБшников, предоставив Дру с запинкой отвечать на поток их идиотских вопросов.
Желание боролось в ней со страхом. Ей нужен Эйрел. А она самым откровенным образом бросила ему вызов. Не затронула ли она тем его честь, не ранила ли недопустимо его — необычайно гибкое, по общему мнению, — барраярское мужское «я»? Не утратила ли навсегда его веру? Нет, такое подозрение точно несправедливо. Но не повредила ли Корделия его кредиту доверия среди подчиненных, одному из компонентов тонкой психологии власти? Не обрушатся ли на их головы какие-нибудь чертовы непредвиденные политические осложнения? Неужели ей это теперь не все равно? Увы, решила она печально. Как тяжело волноваться, когда ты настолько измучена.
— Ку!
Дру вскрикнула, и Корделия резко распахнула глаза. В дверь контрольно-пропускного пункта, хромая, входил Куделка. Бог мой, он снова в форме, выбрит и подтянут. Только темные круги под глазами не соответствуют образу безупречного офицера.
Корделия с радостью отметила, что встреча Ку и Дру протекала никак не на военный манер. Перемазанная высокая блондинка буквально повисла на штабном офицере, и последовал целый поток неуставных приветствий вроде «милый, дорогая, спасен, слава богу, любимая…» Охранники смущенно отвернулись от этого неприкрытого взрыва чувств, сияющих на лицах Ку и Дру. Корделия же им наслаждалась. Насколько удобнее и разумнее приветствовать друга так, чем этим идиотским военным салютом.
Парочка разомкнула объятия лишь затем, чтобы друг друга оглядеть, но рук они не разжали.
— У тебя получилось! — ликуя, выпалила Дру. — И когда вы… а как леди Форпатрил…?
— Мы опередили вас всего часа на два, — ответил Ку, переводя дыхание после героически долгого поцелуя. — Леди Форпатрил и юный лорд уже в лазарете. Доктор говорит, что она страдает в основном от стресса и усталости. Потрясающая женщина! Была пара скверных моментов, когда мы проходили посты Фордариана, но она даже не дрогнула. А вы… вы сделали это! Я видел Ваагена с репликатором в коридоре… вы спасли сына милорда!
Плечи Дру поникли. — Но потеряли принцессу Карин…
— Ох. — Ку приложил палец к ее губам. — Погоди, не рассказывай мне. Лорд Форкосиган приказал мне проводить вас к нему, как только вы появитесь. И доложить ему первым. Я вас сейчас отведу. — От СБшников он отмахнулся, точно от надоедливых насекомых, исполнив тем давнее желание Корделии.
Ботари помог Корделии встать. Она подобрала желтый пластиковый пакет и только сейчас заметила на нем название и логотип одного из самых дорогих столичных магазинов женской одежды. «Теперь ты во власти Карин, ублюдок», с горькой иронией подумала она.
— А это что? — спросил Ку.
— Да, лейтенант, — встрял встревоженный СБшник, — прошу вас. Она отказывается дать нам даже осмотреть эту сумку. Согласно уставу, мы не можем пропустить багаж на базу без досмотра.
Корделия распустила завязки пакета и повернула горловину к Ку. Тот заглянул внутрь.
— О, черт! — Когда Куделка отпрянул, СБшники рванулись к нему, но он махнул им рукой, приказывая не подходить. — Я… понимаю. — Он сглотнул. — Да, адмирал Форкосиган определенно пожелает это увидеть.
— Лейтенант, но что мне внести в опись? — проскулил — иначе и не скажешь — СБшник. — Я обязан зарегистрировать все, что вносят внутрь.
— Ладно уж, пускай прикроет свою задницу, — вздохнула Корделия.
Ку снова бросил взгляд на пакет, и на его губах заиграла на редкость кривая ухмылка. — Все нормально. Запишите это как подарок на Зимнепраздник для адмирала Форкосигана. От его супруги.
— Вот, Ку, — Дру протянула ему клинок. — Я его сохранила. Только ножны потерялись, ты уж извини.
Ку взял клинок, поглядел на него, потом на сумку, связал одно с другим и перехватил оружие аккуратнее. — Все… нормально. Спасибо.
— Я отнесу ее к Сиглингу и закажу новые ножны, — пообещала Корделия.
СБшники расступились перед личным помощником адмирала Форкосигана. Ку повел Корделию, Ботари и Дру внутрь базы. Корделия крепко затянула завязки пакета и повесила шнурок на запястье…
— Мы идем вниз, на штабной этаж. Весь последний час адмирал провел на закрытом заседании. Вчера к нам тайно прибыли двое старших командующих Фордариана. И ведут переговоры о том, чтобы его продать. На их содействии строится самый удачный план спасения заложников.
— Об этом они пока не знают? — Корделия подняла пакет.
— Не думаю, миледи. Вы только что изменили все. — Его усмешка теперь была свирепой, а неровный шаг сделался тверже.
— Думаю, спасательная операция нам еще потребуется, — вздохнула Корделия. — Даже потерпев поражение, фордариановцы остаются опасны. Еще опаснее, потому что они в отчаянном положении. — Она подумала о форбарр-султанской гостинице, где, насколько она знала, до сих пор держали малышку Елену. Заложники рангом поменьше. Сможет ли она убедить Эйрела выделить на их освобождение побольше сил? Увы, что бы она ни свершила, солдаты без работы не останутся. «Но я старалась. Боже, я старалась».
Они спускались все ниже и ниже, к мозговому центру Базы Тейнери. Наконец, они добрались до охраняемого конференц-зала, у дверей которой стоял наизготовку вооруженный взвод. Махнув рукой, Куделка провел их мимо охраны; дверь отъехала в сторону, чтобы снова закрыться у них за спиной.
Корделии предстала живописная сцена: все сидевшие за большим полированным столом уставились на вошедших. В центре, разумеется, сидел Эйрел, Иллиан и граф Петр — по обе стороны от него. Там же был и премьер-министр Фортала, и Канзиан, и еще несколько старших штабных офицеров в парадных мундирах. Напротив сидели потенциальные перебежчики, дважды изменники, со своими адъютантами. Уйма зрителей. Она предпочла бы остаться с Эйрелом наедине, избавиться от всей этой толпы.
«Скоро». Эйрел в молчаливой муке смотрел ей в глаза, потом на его губах мелькнула ироническая усмешка. Этого хватило; в груди Корделии разлилось тепло надежды и уверенности в нем. Никакого больше льда. Все будет хорошо. Они снова дышали в унисон, и никакие слова и объятия не могли бы сообщить это явственнее. Наши объятия впереди, обещали ей серые глаза. И Корделия тоже улыбнулась — впервые за… сколько дней?
Граф Петр хлопнул ладонью по столу. — Боже правый, женщина, где ты была? — воскликнул он сердито и яростно.
На нее накатил приступ безрассудного сумасшествия. Она оскалилась графу в ответ с не меньшей яростью и приподняла пакет. — Ездила по магазинам.
На мгновение старик чуть было ей не поверил; по его лицу вихрем пронеслись противоречивые чувства: изумление, недоверие и, наконец, гнев, когда до него дошло, что над ним издеваются.
— Хотите взглянуть, что я купила? — продолжила свою черную шутку Корделия. Она рывком раскрыла мешок, и голова Фордариана покатилась по столу. К счастью, кровоточить та перестала уже несколько часов назад. Голова остановилась прямо перед графом, скалясь на него и глядя мертвыми глазами.
Петр разинул рот, Канзиан подскочил, офицеры разразились проклятиями, а один из предателей отпрянул с такой силой, в буквальном смысле свалился со стула. Фортала закусил губу и изумленно поднял брови. Куделка, гордясь своей ролью в режиссуре этого исторического момента, когда одна женщина взяла верх над целой толпой мужчин, положил шпагу на стол в качестве дополнительной иллюстрации. Иллиан фыркнул, и торжествующая улыбка расплылась у него на лице, несмотря на шок.
Эйрел был безупречен. Он лишь на мгновение расширил глаза, а потом оперся подбородком на сцепленные шалашиком пальцы и поглядел через плечо отца с выражением хладнокровного любопытства.
— Ну, конечно же, — выдохнул он. — Любая фор-леди ездит за покупками в столицу.
— Я заплатила за нее слишком дорого, — призналась Корделия.
— И это в русле традиций. — Сардоническая усмешка утвердилась на губах Форкосигана.
— Карин погибла. Застрелили в суматохе. Я не смогла ее спасти.
Над этим шутить не стоило, и Эйрел разжал ладонь стряхивая с пальцев чуть было не произнесенную шутку. — Понимаю.
Они переглянулись. «Ты в порядке?» спросил он одними глазами и явно прочитал ответ: «Нет».
— Джентльмены, не будете ли вы так добры оставить нас на несколько минут? Я хотел бы побыть наедине с женой.
В топоте ног и скрипе отодвигаемых стульев Корделия расслышала, как кто-то пробормотал: — Храбрец…
Корделия смерила пятившихся от стола фордариановцев свирепым взглядом. — Офицеры. Советую вам, когда совещание возобновится, сдаться безо всяких условий на милость лорда Форкосигана. Возможно, у него она еще осталась. — «У меня — нет», подразумевалось продолжение. — Я устала от вашей дурацкой войны. Заканчивайте ее.
Петер осторожно обогнул невестку. Корделия с горечью ему улыбнулась, он неохотно скривился в ответ. — Похоже, я тебя недооценил, — пробормотал граф.
— И не пытайтесь больше… перебежать мне дорогу. Держитесь подальше от моего сына.
Она перехватила взгляд Эйрела и сдержала волну, готовую вот-вот выплеснуться из чаши ее гнева. Они с графом обменялись осторожными кивками, словно два дуэлянта поклонами после поединка.
— Ку, — заметил Форкосиган, озадаченно покосившись на страшный предмет на столе подле себя, — Не мог бы ты забрать эту штуку и отнести ее в здешний морг? В качестве настольного украшения я от нее не в восторге. Пускай полежит там, пока не представится возможность похоронить ее вместе с остальным телом. Где бы это тело сейчас ни было.
— Вы точно не хотите ее оставить здесь, чтобы фордариановские штабисты были посговорчивее? — уточнил Ку.
— Нет, — ответил Форкосиган твердо. — Она и так произвела свой благотворный эффект.
Ку осторожно взял из рук Корделии мешок, открыл и закатил туда голову, не касаясь ее, точно в сачок.
Эйрел осмотрел измученный маленький отряд, отметил горе Друшняковой и нервный тик Ботари. — Дру. Сержант. Вы свободны — идите мыться и есть. Доложитесь мне в моих комнатах, когда закончится совещание.
Дру кивнула, сержант откозырял, и оба они вышли вслед за Куделкой.
В ту же секунду, как с шипением задвинулась дверь, Корделия упала в объятия Эйрела, прямо ему на колени, когда он только попытался встать. Они рухнули в кресло вместе, чуть не опрокинув его. И обнялись так крепко, что им пришлось чуть отодвинуться друг от друга для поцелуя.
— Никогда больше, — прохрипел он, — не выкидывай таких номеров.
— А ты никогда не создавай такой необходимости.
— Договорились.
Эйрел держал ее лицо в ладонях, чуть отстранившись, впившись в нее взглядом. — Я так боялся за тебя, что забыл бояться за твоих врагов. Мне следовало об этом помнить. Милая капитан.
— Я бы ничего не сделала в одиночку. Дру была моими глазами, Ботари — правой рукой, а Куделка — нашими ногами. Ты должен простить ему эту самоволку. Мы его, можно сказать, похитили.
— Я так и понял.
— Он уже рассказал тебе о Падме?
— Да. — Эйрел горестно вздохнул, уходя мыслями в прошлое. — Изо всех потомков Ксава только мы с Падмой пережили день Резни Юрия. Мне было одиннадцать, а ему — год, совсем младенец… и я всегда думал о нем как о ребенке. Старался за ним приглядывать… А теперь я остался один. Юрий почти что доделал свое дело.
— Дочка Ботари, Елена. Ее надо спасти. Она куда важнее, чем эта чертова куча графов во дворце.
— Как раз сейчас мы над этим работаем, — обещал он. — Задача первоочередной важности, теперь, когда ты сняла с наших плеч проблему императора Видаля. — Он помолчал, медленно улыбнулся. — Боюсь, ты шокировала моих барраярцев, любимая.
— Почему? Они что, думают, у них монополия на жестокость? То же пытался мне сказать Фордариан перед самой смертью: «Вы бетанка. Вы не можете».
— Чего не можете?
— Он не успел договорить, чего.
— Страшноватый трофей ты везла с собою на монорельсе. А что если кто-нибудь потребовал бы от тебя открыть пакет?
— Открыла бы.
— Ты… с тобою все в порядке, милая? — Несмотря на улыбку, голос был серьезен.
— Хочешь спросить, контролирую ли я себя? Не совсем. Совсем не. — Руки у нее все еще тряслись, с самого утра, и эта дрожь не проходила. — Мне показалось… необходимым привезти сюда эту голову. Не то, чтобы я собиралась прибить ее на стене над камином рядом с охотничьими трофеями твоего отца, хотя мысль неплохая… Я, наверное, не сознавала, зачем тащу эту штуку с собой, пока не переступила порог этой комнаты. Если бы я заявилась сюда с пустыми руками и объявила бы всем, что покончила с Фордарианом и их игрушечной войной, кто бы мне поверил? Не считая тебя.
— Иллиан, возможно. Он уже видел тебя в деле. А остальные… наверное, ты права.
— Кажется, мне тогда запало в голову что-то из древней истории. Когда выставляли на всеобщее обозрение тела убитых правителей, чтобы не объявилось самозванцев. Идея показалась уместной. Хотя для меня Фордариан — лишь побочный эффект моего предприятия.
— Да, твои сопровождающие из СБ доложили, что ты вызволила репликатор. Он работает?
— Сейчас Вааген его проверяет. Майлз жив. Какой вред ему нанесен — неизвестно. Ах, да. Похоже, Фордариан приложил руку к нападению Ивона Форхаласа. Не напрямую, но через какого-то своего агента.
— Иллиан подозревал это.
Эйрел крепче ее обнял.
— И насчет Ботари, — продолжала она. — Он в плохой форме. Сильное перенапряжение. И ему нужно настоящее лечение, медицинское, а не политическое. Это стирание памяти — какое-то шоу ужасов.
— В свое время оно спасло ему жизнь. Это был мой компромисс с Эзаром. Тогда у меня не было власти, но теперь я могу многое исправить.
— Исправь. Он привязан ко мне, как собака. Это он сам так говорит. И я именно так с ним обошлась. Мой долг ему безграничен. Но он меня пугает. Почему он зациклился именно на мне?
Форкосиган задумался. — Ботари… у него не в порядке с чувством своего «я». Нет твердого центра. Когда я с ним только познакомился, а он был тогда серьезно болен, его личность чуть было не расщепилась на несколько. Будь у него образование получше, не будь он так искалечен, из него получился бы образцовый шпион, агент глубокого внедрения. Он — хамелеон. Зеркало. Делается тем, чем ты его хочешь видеть. Неосознанно, я полагаю. Моему отцу нужен преданный слуга — и Ботари всерьез играет эту роль. Бесстрастен и невозмутим. Форратьеру было нужно чудовище — и Ботари играл при нем роль палача. И жертвы. Мне требовался отличный солдат — и Ботари стал для меня таким. А ты… — его голос смягчился, — ты единственная из всех, кого я знаю, видишь в нем героя. И он становится для тебя героем. Он держится за тебя, потому что ты создаешь из него нечто более великое, чем он когда-либо мечтал стать.
— Эйрел, это сумасшествие.
— Да? — он уткнулся лицом в ее волосы. — Не на него одного ты производишь подобный эффект. Милая капитан.
— Боюсь, я не в лучшей форме, чем Ботари. Я ошиблась, и погибла Карин. Кто теперь скажет об этом Грегору? Если бы не Майлз, я бы в тот момент сдалась. И не подпускай ко мне своего отца, не то в следующий раз я его на кусочки разорву. — Ее снова затрясло.
— Ш-ш. — Он убаюкал ее в объятиях. — Ты ведь можешь оставить мне хотя бы зачистку территории, а? Ты мне доверяешь? Мы сделаем так, чтобы эти жертвы не пропали впустую.
— Я вся грязная. Меня тошнит.
— Да. Так случается с большинством нормальных людей после боя. Очень знакомое состояние рассудка. — Он помолчал. — Но если бетанка могла повести себя так по-барраярски, может, нет ничего невозможного в том, чтобы барраярцы сделались немножко бетанцами. Перемены возможны.
— Перемены неизбежны, — возразила она. — Но ты не можешь проводить их на эзаровский манер. Его эпоха кончилась. Ты должен найти свой собственный путь. Переделать этот мир так, чтобы Майлз мог в нем выжить. И Елена. И Айвен. И Грегор.
— Как вам будет угодно, миледи.

* * *

На третий день после смерти Фордариана столица сдалась верным императору войскам; не то, чтобы без единого выстрела, но не такой кровью, как опасалась Корделия. Лишь две точки сопротивления — СБ и дворец — наземным войскам пришлось брать штурмом. Гостиницу с заложниками гарнизон сдал невредимой после нескольких часов интенсивных тайных переговоров. Граф Петр дал Ботари день отпуска, чтобы тот лично забрал своего ребенка вместе с няней и отвез их домой. После этого Корделия впервые с момента возвращения спокойно проспала ночь.
Ивон Форхалас командовал верными Фордариану наземными войсками в столице и руководил последней обороной центра космической связи в комплексе генштаба. Он погиб во время последних боев: собственные подчиненные застрелили его, когда он презрительно отверг предложение сдаться в обмен на амнистию. В каком-то смысле Корделия испытала облегчение. Традиционным наказанием за измену для фор-лорда являлась публичная голодная смерть. Император Эзар никогда не колебался следовать этой отвратительной традиции. Корделия могла лишь молиться, чтобы правление Грегора положила этому обычаю конец.
После того, как коалиция мятежников лишилась объединяющего их вождя, она быстро распалась на отдельные фракции. Некий крайне консервативный фор-лорд в городе Федерстоке поднял свой штандарт и провозгласил себя императором, наследником Фордариана; его претендентство продлилось менее тридцати часов. Граф одного из Округов на восточном побережье, союзник Фордариана, покончил с собою, не дожидаясь ареста. В образовавшемся хаосе некая антифорская группировка объявила Округ независимой республикой. Новый граф, пехотный полковник, принадлежавший к боковой ветви семейства и совершенно не ожидавший, что на него свалится подобная честь, немедленно и эффективно возразил против такого бурного перегиба в сторону прогрессизма. Форкосиган предоставил действовать ему и его окружному ополчению, оставив имперские войска для решения «задач, не относящимся к внутренним делам Округов».
— Нельзя останавливаться на полпути, — ворча, предвещал ему граф Петр по поводу такой деликатности.
— Шаг за шагом, — ответил Форкосиган мрачно, — я обойду вокруг света. Вот увидишь.
На пятый день в столицу доставили Грегора. Форкосигану и Корделии пришлось взять на себя тяжелую обязанность рассказать ему о смерти Карин. Он в полном замешательстве расплакался. Когда мальчик немного успокоился, его вывезли к войскам в открытой, защищенной силовым экраном машине: формально это он делал армии смотр, хотя на самом деле солдатам показывали живого императора, что окончательно развенчало распущенные Фордарианом слухи о его гибели. Корделия поехала с ним. Потрясенное, тихое, горестное молчание ребенка ранило ее в самое сердце, но все же они поступили правильно. Лучше, чем если вывезли бы его, радостного, на парад и рассказали правду лишь по его окончании. Если бы Корделии всю поездку пришлось выносить бесконечный поток вопросов Грегора, где мама, она бы сломалась.
Похороны Карин были публичными, но, учитывая творящийся хаос, менее пышными, чем могли бы быть. Грегору второй раз за год пришлось зажечь поминальный костер. Форкосиган попросил Корделию помочь мальчику держать факелом. Эта часть погребальной церемонии показалась ей воистину излишней после того, что она устроила во дворце. Корделия добавила в гору приношений собственный густой локон. Грегор не отходил от нее ни на шаг.
— А меня тоже убьют? — шепотом спросил он. В его голосе не было страха, лишь мрачное любопытство. Отец, дед, мать, он всех их потерял за один год, и неудивительно, что ощущал себя мишенью, хотя в свои годы еще не понимал толком, что такое смерть.
— Нет, — твердо ответила Корделия и крепче обняла его за плечи. — Я им не позволю. — Слава богу, его это пустое уверение, как ни странно, утешило.
«Я буду заботиться о твоем сыне, Карин», мысленно пообещала Корделия, когда языки пламени взвились вверх. Эта клятва стоила дороже любого из горящих в поминальном костре даров, ведь она неразрывно привязывала ее к Барраяру. Но жар от огня заставил немного утихнуть ее головную боль.
Душа самой Корделии плелась медлительной усталой улиткой, закованной в стеклянный панцирь бесчувствия. Остаток церемонии она двигалась как автомат, то и дело, на мгновение, отмечая бессмысленность происходящего. Самые разные барраярские форы обращались сегодня к ней с непоколебимой, глубокой официальностью. «Еще бы: они считают меня психованной, опасной бабой, которую только из-за ее связей выпустили из сумасшедшего дома». Но вдруг до нее дошло, что эта преувеличенная вежливость означает уважение.
И это ее взбесило. Вся отвага и стойкость Карин не принесли ей ничего; мужество и кровавые роды леди Форпатрил были приняты как должное; но стоит снести башку какому-нибудь идиоту, и ты уже что-то значишь в их глазах, боже правый!
Когда они вернулись к себе, Эйрелу потребовался целый час, чтобы ее утихомирить, а потом она расплакалась. Он выдержал и это.
— Ты собираешься этим как-то воспользоваться? — спросила она, когда, совершенно измучившись плачем, обрела подобие возможности соображать. — Этим моим… забавным новым статусом? — Как отвратительно ей было это слово, как оно горчило на языке.
— Я воспользуюсь чем угодно, — поклялся он негромко, — лишь бы пятнадцать лет спустя возвести Грегора на трон психически нормальным и компетентным государем во главе стабильного правительства. Тобою, мною, чем понадобится. Невыносимо было бы заплатить так много и не преуспеть.
Она вздохнула и вложила свои ладони в его. — А если произойдет несчастный случай, завещаю тебе органы, которые от меня останутся. Так принято на Бете. Чего не утратишь…
Эйрел беспомощно усмехнулся. Они склонились друг к другу, прижавшись лбом ко лбу, обнявшись. — … того не найдешь.
Ее мысленная клятва Карин стала официальной гарантией, когда их с Эйрелом, как супругов, Совет графов официально назначил опекунами Грегора. Было тонкое юридическое отличие между этими обязанностями и тем управлением империей, которое лежало на плечах Форкосигана как Регента. Премьер-министр Фортала специально уделил Корделии время и прочитал ей лекцию, разъясняя, что ее новая должность не подразумевает под собой политической власти. Ее обязанности были экономическими, включая попечительство над владениями семьи Форбарра, отделенными от имперских и принадлежащими напрямую Грегору как графу Форбарра. А также по поручению Эйрела она должна была заведовать домом императора и его образованием.
— Но, Эйрел, — изумилась Корделия, — Фортала специально подчеркнул, что я не получаю никакой власти!
— Фортала… не всеведущ. Скажем так, он не очень хорошо узнает те формы власти, которые не идентичны силе. Хотя твои возможности не так широки: в двенадцать Грегор отправится в подготовительную школу при Академии.
— Но разве они не понимают…?
— Я понимаю. И ты. Этого достаточно.

Глава 20

Одним из первых своих распоряжений Корделия вновь перевела Дру к Грегору, чтобы в жизни мальчика сохранились хоть какие-то привычные эмоции и привязанности. Это не означало, что ей самой придется отказаться от общества девушки, к которой она глубоко привязалась; ведь Иллиан наконец-то настоял, чтобы Регент переехал жить в императорский дворец. На сердце у Корделии стало окончательно легко, когда через месяц после Зимнепраздника была назначена дата свадьбы Ку и Дру.
Корделия предложила обеим сторонам свои услуги свахи, но Ку и Дру почему-то спешно отказались, хоть и рассыпались в благодарностях. Учитывая многочисленные сложности и ловушки барраярских обычаев, Корделия была рада оставить это занятие опытной леди постарше, которую наняли молодые люди.
Корделия часто виделась с Элис, они ездили друг к другу в гости. Младенец Айвен, хоть и не мог пока стать своей матери поддержкой, зато занял все ее внимание, пока она приходила в себя и выздоравливала после суровых испытаний. Он быстро рос, несмотря на капризность — благоприобретенная черта характера, решила Корделия, видя, как суетится над ним мать. «Парнишке не помешала бы пара-другая сестер и братьев, отвлечь мамино внимание», подумала она, глядя, как Элис позволяет сыну срыгивать себе прямо на плечо, пока сама предается мечтам, как в восемнадцать ее мальчик блестяще сдаст экзамены в Имперскую Военную Академию.
Но и горечь скорби по мужу, и сладкие мечты о будущем сына во всех подробностях отступили на задний план, едва Элис увидела эскиз свадебного платья, которым так восхищалась Дру.
— Нет, нет! — воскликнула она, отпрянув. — Такая уйма кружев… ты будешь похожа на взлохмаченного белого медведя! Шелк, милочка, ниспадающие волны шелка — вот что тебе нужно. — Теперь Элис было не остановить, раз она села на любимого конька. Дру, у которой не было ни матери, ни сестер, едва могла бы найти более опытного свадебного консультанта. Кончилось тем, что платье невесты, выполненное в точности в соответствии с эстетическими воззрениями Элис Форпатрил, стало одним из ее свадебных подарков, вместе со «скромным летним коттеджем», который оказался солидным домом на восточном побережье. Наступит лето, и мечта Дру о любви у моря сбудется. Корделия усмехнулась и купила девушке в подарок ночную рубашку с пеньюаром, все в кружевных воланах, способные утолить самую изголодавшуюся по пышным оборкам душу.
Эйрел предоставил для свадьбы Красный зал Императорского дворца и прилегающую к нему бальную залу, ту самую, с прекрасным мозаичным паркетом. К безмерному облегчению Корделии, зал избежал огня. Теоретически, этот щедрый жест был сделан исключительно из соображений безопасности регента с супругой, чтобы избавить от лишних хлопот Иллиана: Эйрел и Корделия должны были стать на свадьбе главными свидетелями. Корделия сочла хорошим симптомом, что грозная СБ занимается устройством свадьбы.
Просмотрев список гостей, Эйрел улыбнулся. — Ты заметила, — спросил он у Корделии, — что здесь представлены все слои общества? Год назад такое празднество во дворце было бы немыслимо. Сын бакалейщика и дочь унтер-офицера. Они заплатили за это право кровью, но, не исключено, через несколько лет можно будет добиться чего-то подобного и мирными заслугами. Медицина, образование, техника, предпринимательство… а не устроить ли нам прием для библиотекарей?
— А эти жуткие форские ведьмы, жены приятелей твоего отца, не станут жаловаться на чрезмерный прогрессизм?
— Когда это дело возглавит Элис Форпатрил? Не посмеют.
Свадебные приготовления набирали обороты. За неделю до даты Ку и Дру впали в настоящую панику и были готовы тайно бежать, потому что совершенно потеряли контроль над происходящим и запутались в советах ретивых доброжелателей. Но опытная дворцовая прислуга во всем разобралась, уладила споры и организовала все как надо. Старшая экономка дворца со смешком прокомментировала: — А я-то боялась, что с переездом адмирала нам будет нечем заняться, кроме как подавать еду на скучные штабные заседания!
Наконец настал тот самый день и час. В Красном Зале выложили на полу большой круг из крашеного зерна, окруженный лучами по числу родителей и главных свидетелей: в этом случае, четырьмя. По барраярскому обычаю пара сама заключала свой брак, произнося обеты в свадебном круге; им не требовался для этого ни священник, ни судья. Но для практического удобства рядом с кругом стоял наставник — который так и звался Свадебным Наставником — и зачитывал текст, которые должны были за ним повторять растерявшиеся или забывчивые новобрачные. Это позволяло нервничающей паре не задействовать такие интеллектуальные функции, как чтение или память. А на случай, если у них случились бы трудности с координацией движений, каждого отводил к свадебному кругу друг-свидетель. Весьма практичный обычай, решила Корделия, и совершенно очаровательный.
С ухмылкой и некоторой рисовкой Эйрел отвел Корделию на предназначенный ей луч звезды — точно букет в вазу поставил, — а затем занял собственное место. Леди Форпатрил настояла, чтобы к этой свадьбе Корделия специально пошила новое платье — сине-белое, со шлейфом, украшенное алыми цветами, оно превосходно сочеталось с супер-официальным красно-синим мундиром Эйрела. Гордый и взволнованный отец Дру, тоже в красно-синем, стоял на своем луче. Для Корделии была странной сама мысль, что военная служба, в ее сознании ассоциирующаяся с тоталитарностью, косностью и принуждением, на Барраяре воплощала в себе самые передовые идеи равенства. Эйрел называл это «подарком цетагандийцев»: их полувековой давности вторжение привело к продвижению по службе самых талантливых вне зависимости от их происхождения, и волны этих перемен до сих пор расходились кругами по барраярским общественным устоям.
Сержант Друшняков оказался не таким высоким и плечистым, как ожидала Корделия. То ли гены матери, то ли сытое детство привели к тому, что все дети сержанта превосходили его ростом. Трое братьев Дру, в чинах от капитана до капрала, получили увольнительную, чтобы присутствовать на свадьбе сестры, и стояли теперь в большом внешнем круге вместе с другими свидетелями, включая и взволнованную юную сестренку Ку. Матушка Ку, улыбавшаяся сквозь слезы, стояла на четвертом луче звезды, и оттенок ее синего платья столь удачно подходил к остальным нарядам, что Корделия заподозрила, не добралась ли Элис Форпатрил и до нее.
Первым в зал вошел Куделка, опираясь на трость в новых ножнах и на руку сержанта Ботари. Ботари был облачен в самый парадный вариант коричневой с серебром ливреи оруженосца и нашептывал жениху на ухо полезные, но не слишком приличные советы вроде «А если затошнит, лейтенант, пригни голову пониже». От одной этой мысли Ку позеленел, что совершенно не подходило к его красно-синему мундиру и вызвало бы эстетическое неодобрение Элис.
Все головы повернулись к дверям. О боже! Элис Форпатрил была совершенно права в выборе платье для Дру. Невеста вплыла в зал, ослепительно грациозная, как яхта под всеми парусами, статная, совершенная со всем: шелк цвета слоновой кости, золотые волосы, синие глаза, красные, синие и белые цветы в прическе. Она шагнула к Ку, и все увидели, как он высок. Элис Форпатрил в серебристо-сером отпустила невесту на краю внутреннего круга — тем же жестом, как богиня-охотница выпускает белого сокола. Сокол взмыл и опустился на протянутую руку Ку.
Ку и Дру произнесли свои обеты, не запутавшись и не растерявшись, и сумели даже скрыть обоюдное смущение, произнося вслух свои нелюбимые имена: Клемент и Людмила.
(- Братья звали меня Людой, — призналась та Корделии накануне. — И дразнились, рифмуя мое имя с блюдами, верблюдами и всяким таким противным.
— Ты для меня всегда будешь Дру, — пообещал Ку.)
Как главный свидетель, Эйрел движением ноги разорвал насыпанный на земле круг и вывел новобрачных. А потом начались музыка, танцы, угощение и выпивка.
Стол был невообразимым, музыка живой, а попойка… традиционной. Вино к столу прислал граф Петер. После первого полагающегося по обычаю бокала Корделия подошла к Ку и вполголоса сообщила ему кое-какие выводы бетанских ученых относительно негативного влияния этанола на половую функцию. Ку подумал и перешел на минеральную воду.
— Жестокая женщина, — шепнул ей на ухо Эйрел со смешком.
— Я забочусь о Дру, — шепнула она в ответ.
Корделию официально представили братьям Дру, смотревшим на нее с таким благоговейным уважением, что она стиснула зубы. Зато она порадовалась, когда кого-то из братьев — явно одного из тех, на дразнилки которых Дру жаловалась, — с ходу осадил отец. Разговор зашел о ручном оружии, брат Дру попытался было высказаться, перебив невесту, но папаша жестом приказал ему замолчать. — Цыц, Йос, — обрезал сына сержант Друшняков. — Ты пока что в бою в руках нейробластера не держал. — Дру удивленно моргнула, улыбнулась и глаза у нее заблестели.
Корделия улучила момент и пообщаться с Ботари. Теперь, когда Эйрел не жил с графом в одном доме, она видела сержанта слишком редко.
— Как поживает Елена, она уже дома? Мистрис Хисопи оправилась после всех ужасов?
— Они обе в порядке, миледи. — Ботари склонил голову и почти улыбнулся. — Я был у них пять дней назад, когда граф Петр ездил проведать конюшни. Елена, э-э, ползает. Только посади ее на пол и отвернись на минуту, а она уже уползла. — Он наморщил лоб. — Надеюсь, Карла Хисопи за ней внимательно глядит.
— Она провела Елену невредимой сквозь опасности гражданской войны, так что, подозреваю, и с ползаньем справится. Отважная женщина. Ей следовало бы дать медаль.
Ботари наморщил лоб. — Вряд ли медали для нее что-то значат.
— Хм, да. Надеюсь, она понимает, что может обратиться ко мне с любой просьбой, что ей ни потребуется. И в любое время.
— Да, миледи. Но пока у нас все в порядке. — В этом заявлении определенно прозвучала гордость. — Зимой в Форкосиган-Сюрло очень тихо. И чисто. Самое правильное и подходящее место для ребенка. — «Не то, что караван-сарай», догадалась о несказанном Корделия. — Я хочу, чтобы у нее все было правильно и как положено. И отец тоже.
— А как вы сами, сержант?
— Новые лекарства лучше прежних. Мне больше не кажется, что голова набита ватой. И ночами я сплю. А остальное — не знаю, есть ли от них еще какая-то польза.
Польза явно была: сержант казался расслабленным и спокойным, почти без своей обычной зловещей напряженности. Но именно он первым из присутствующих внимательно поглядел в сторону столов и спросил: — А разве ему полагается здесь быть? Одетый в пижаму Грегор крался вдоль стола с угощением, пытаясь притаиться и утащить оттуда чего-нибудь вкусненького, пока его не изловили и не отправили обратно. Корделия добралась до него первой, пока он не успел оттоптать ногу какому-нибудь рассеянному гостю или быть взятым в плен силами безопасности в лице запыхавшейся горничной и перепуганного телохранителя (на сегодня они заменили Дру). За ними следом бежал бледный как полотно Саймон Иллиан. К счастью, инфаркта Иллиан заработать не успел — номинально Грегора потеряли всего лишь на шестьдесят секунд. Когда запыхавшиеся перепуганные взрослые столпились вокруг, Грегор зарылся в юбки Корделии.
Дру, заметившая, как Иллиан потянулся к комму, побледнел и куда-то устремился, по привычке среагировала: — Что случилось?
— Как он улизнул? — зарычал Иллиан на горничную и охранника, лепечущих нечто невнятное вроде «мы думали, что он уснул» и «мы с него глаз не сводили».
— Он не «улизнул», — едко вставила Корделия. — Он у себя дома. И должен иметь возможность как минимум по этому дому гулять, а иначе зачем вы держите вокруг дворца такую уйму бесполезной охраны?
— Друши, можно мне на твой праздник? — жалобно вопросил Грегор, отчаянно озираясь и, наконец, отыскав авторитет посильнее Иллиана.
Дру посмотрела на шефа СБ, вид у того был недовольный. Корделия, не колеблясь ни минуты, разрешила это замешательство сама: — Можешь, конечно.
Итак, под присмотром Корделии император потанцевал с новобрачной, съел три пирожных с кремом и, довольный, был унесен в постель. Ему и нужно-то было всего минут пятнадцать, бедолаге.
А вечер катился дальше, набирая обороты веселья. — Танцуете, миледи? — спросил Эйрел с надеждой.
Решится ли она? Как раз заиграли небыструю мелодию танца отражений — если она и ошибется, то не слишком. Она кивнула, Эйрел осушил бокал и повел ее на блестящий узорчатый паркет. Шаг, скольжение, взмах руки… Корделия вдруг сделала любопытное и неожиданное открытие: вести в этом танце мог любой партнер, и если танцующие были внимательны и ловки, со стороны разницы не было заметно. Она попробовала несколько приседаний и скольжений, и Эйрел их плавно повторил. Они вели в танце по очереди, перебрасывая инициативу, как мяч, и эта игра делалась все увлекательнее, пока вдруг одновременно не кончилась музыка и силы.

* * *

С улиц Форбарр-Султаны сошел последний снег, когда капитан Вааген позвонил Корделии из Имперского госпиталя.
— Пора, миледи. Все, что я мог сделать ин витро, я сделал. Плаценте уже десять месяцев, и она стареет. Аппарат не может больше компенсировать эти изменения — Когда же?
— Завтра будет в самый раз.
Этой ночью она едва уснула. На следующее утро они все вместе поехали в госпиталь: Эйрел, Корделия и граф Петр, сопровождаемый Ботари. Корделия не была уверена, что желает видеть свекра, но пока старик не умрет, ей от него не избавиться. Может, еще один призыв к здравому смыслу, еще одна демонстрация фактов, еще одна попытка сделают свое дело. Их так и не разрешенное противостояние расстраивало Эйрела; так пусть вина за разжигание этой розни лежит только на графе. «Делай что хочешь, старик. Но без меня у тебя нет будущего. Мой сын поднесет факел к твоему поминальному костру». А вот снова увидеть Ботари Корделия была рада.
Новая лаборатория Ваагена занимала целый этаж самого современного здания во всем институтском комплексе. Корделия организовала его переезд из прежней лаборатории, потому что там его беспокоили призраки. Она узнала об этом, впервые явившись в лабораторию вскоре после их возвращения в Форбарр-Султану (потом эти визиты стали частыми) и обнаружив, что Вааген сидит, почти оцепенев, не в состоянии работать. Он признался, что каждый раз, когда он входит в комнату, то во всех подробностях вспоминает жестокую и бессмысленную смерть Генри. Он не мог наступить туда, где когда-то лежало тело, и обходил это место кругом. Малейший звук заставлял его дергаться и вздрагивать. — Я же разумный человек, — хрипло пожаловался он. — И вся эта сверхъестественная чушь для меня ничего не значит, но… Тогда Корделия вместе с ним принесла возжигание покойному на лабораторной горелке, а потом замаскировала переезд Ваагена под повышение.
Новая лаборатория была светлой, просторной и свободной от неупокоенных духов. Когда Вааген провел Корделию внутрь, там уже обнаружилась целая толпа народу: коллеги Ваагена по изучению репликаторных технологий, гражданские акушеры во главе с доктором Риттером, будущий педиатр Майлза и хирург-консультант. Смена караула. Скромным родителям младенца пришлось в буквальном смысле слова проталкиваться внутрь.
Вааген суетился, важный и радостный и радостный. Повязки с глаза он пока не снял, но он обещал Корделии, что вскоре найдет время и ляжет на последнюю операцию. Техник выкатил маточный репликатор и Вааген замолчал, словно обдумывая, как придать истинную драматичность и торжественность самому, как знала Корделия, простому делу. В конце концов, он прочел коллегам техническую лекцию, подробно расписав состав гормонального раствора, который он вводил в питающие трубки, растолковав показания приборов, обрисовал происходящее в репликаторе отделение плаценты и перечислил отличия между репликаторным и естественным рождением. Но не все. «Элис Форпатрил стоило бы на это посмотреть», подумала Корделия.
Наконец Вааген почувствовал взгляд Корделии, смущенно осекся на полуслове и улыбнулся. — Леди Форкосиган. — Он показал на защелки репликатора. — Не окажете ли нам честь?
Она протянула руку, помедлила и отыскала взглядом мужа. Вот он, серьезный и внимательный, стоит чуть в стороне. — Эйрел?
Он шагнул вперед. — Уверена, что у меня получится?
— Если ты можешь открыть банку лимонада, с этим тоже справишься. — Они взялись каждый за свою защелку и синхронно их подняли, разгерметизировав емкость и подняв крышку. Доктор Риттер шагнул вперед и рассек толстый войлочный слой питающих капилляров столь точным движением виброскальпеля, что амниотический пузырь под ним остался нетронутым, а потом освободил Майлза из последнего слоя биологической упаковки и прочистил ему рот и нос от жидкости перед изумленным первым вдохом.
Эйрел обнимавший ее за плечи, до боли стиснул объятие. Приглушенный смешок, не громче вздоха, сорвался с его губ; он сглотнул, заморгал и постарался немедленно стереть с лица восторг и боль и придать ему всегдашнее сдержанное выражение.
С днем рождения, подумала Корделия. Что же, цвет кожи у него хороший…
К несчастью, больше похвастаться было нечем. Контраст с младенцем Айвеном был обескураживающий. Несмотря на несколько дополнительных недель вынашивания, десятимесячный Майлз был вдвое мельче Айвена, родившегося на середелине десятого месяца. Тельце было словно сморщенным и усохшим, позвоночник явно деформирован, ножки вытянуты и неестественно изогнуты в суставах. Пол младенца был мужской, это определенно. Его первый крик оказался тонким, слабым и совсем не похожим на гневный голодный рев Айвена. Она услышала, как за ее спиной граф Петер что-то разочарованно прошипел сквозь зубы.
— Он получал достаточно питания? — спросила она у Ваагена, с трудом удерживаясь, чтобы это не прозвучало упреком
Вааген беспомощно пожал плечами. — Сколько мог усвоить.
Педиатр с коллегами положили Майлза под согревающую лампу и начали обследование. Корделия с Эйрелом стояли по обе стороны от них.
— Это искривление постепенно выправится само, миледи, — показал педиатр. — Но нижнюю часть позвоночника надо прооперировать, и чем скорее, тем лучше. Вы были правы, Вааген, процедура для укрепления костей черепа запаяла бедренные суставы. Вот почему его ноги находятся в таком неестественном положении. Нужна операция, чтобы освободить эти кости, развернуть и закрепить их в должном положении прежде, чем он начнет ходить или ползать. В первый год я этого делать не рекомендую, сначала нужно привести в порядок позвоночник, и дать ему набрать рост и вес…
Хирург, проверяющий ручки младенца, внезапно ругнулся и схватился за диагностический сканер. Майлз мяукнул. Эйрел стиснул кулаки, у Корделии упало сердце.
— Черт! — откомментировал хирург коротко, — плечевая кость треснула прямо на глазах. Вы были правы, Вааген, у него ненормально хрупкие кости.
— Но они у него хотя бы есть, — вздохнул Вааген. — В какой-то момент я в этом сомневался.
— Будьте осторожны, — предупредил хирург, — особенно с черепом и позвоночником. Если остальные кости в таком же скверном состоянии, как в конечностях, нам придется их чем-то укрепить…
Петр развернулся и с топотом прошествовал к двери. Эйрел посмотрел ему вслед, поджал губы и, извинившись, тоже вышел. Корделия не находила себе места, и едва врачи заверили ее, что кость сейчас вправят и впредь они будут поосторожнее, она оставила эти мудрые головы и дальше склоняться над смотровым столом, а сама поспешила к Эйрелу.
Петр расхаживал по коридору взад и вперед. Эйрел стоял, заложив руки за спину и расставив ноги, недвижный и непоколебимый. Ботари маячил на заднем плане безмолвным свидетелем.
Петр повернулся и увидел ее. — Ты! Ты водила меня за нос. Это и есть твое «значительное улучшение»? Ха!
— Улучшения действительно значительны. Майлз бесспорно в лучшем, состоянии, чем был. Но никто не обещал совершенства.
— Ты лгала. И Вааген лгал.
— Мы не лгали, — опровергла его Корделия. — Я все время старалась рассказывать вам о ходе экспериментов Ваагена. По тому, чего он достиг, было ясно, чего нам ожидать. А вы ничего не хотели слышать.
— Вижу я, что  ты старалась. И ничего у тебя не выйдет. Я только что сказал ему, — он ткнул пальцем в сторону Эйрела, — что с меня хватит! Не желаю больше видеть этого мутанта. Никогда. Пока оно живо — если выживет, а это создание кажется мне весьма хилым, не приносите его к моим дверям. Бог свидетель, женщина, ты из меня дурака не сделаешь.
— Зачем же мне стараться? — огрызнулась Корделия.
Петер безмолвно оскалился. Поняв, что покорной мишени для нападок из невестки не получится, он опять накинулся на Эйрела. — А ты, ты — бесхребетный тип, прячешься за женскими юбками. Если бы твой старший брат был жив… — Петр осекся, но слишком поздно.
Эйрел буквально посерел. Прежде Корделия видела такое лишь дважды, и оба раза он был на волоске от убийства. Петр как-то шутил, что ярость- это у Эйрела фамильное. Лишь сейчас Корделия поняла, что Петру случалось видеть своего сына в раздражении, но не в настоящем гневе. Похоже, Петр тоже смутно это понял. Он насупил брови и уставился на сына, выведенный из равновесия.
Эйрел сцепил руки за спиной — Корделия видела, что пальцы у него дрожат и костяшки побелели. Он вскинул голову и заговорил негромко, почти шепотом:
— Будь мой брат жив, он был бы безупречен. Вы так считали, и я так считал, и император Юрий тоже так считал. Поэтому теперь вам до конца времен придется иметь дело с объедками от его кровавого пиршества, с тем сыном, которого проглядели убийцы Безумного Юрия. Мы Форкосиганы, умеем обходиться тем, что есть. — Его голос сделался еще тише. — Но мой первенец, в отличие от вашего, будет жить. Я не подведу его.
Это ледяное замечание было как смертоносный сабельный удар наискось; столь же совершенный разрез, как тот, что нанес Ботари шпагою Куделки, и столь же точно произведенный. Безусловно, Петру не стоило доводить спор до подобного. Он неверяще и мучительно выдохнул.
Эйрел задумчиво помолчал. — Больше не подведу, — тихо поправился он. — Вы никогда не получите второго шанса, сэр. — Заведенные за спину кулаки разжались. И, мотнув головой, он поставил точку в разговоре, словно отметая и отца, и все его аргументы.
Дважды загнанный в ловушку, явно страдая от собственного серьезного промаха, Петр озирался в поисках, на ком бы ему сорвать досаду. Его взгляд упал на Ботари, с бесстрастным лицом наблюдавшим за всей картиной.
— И ты! Ты приложил к этому руку, от начала до конца. Может, мой сын прислал тебя ко мне в дом, чтобы ты за мной шпионил? Кому принадлежит твоя верность? Мне ты повинуешься или ему?
Странный блеск промелькнул в глазах Ботари. Он склонил голову в сторону Корделии. — Ей.
Петр был так ошарашен, что на пару секунд утратил дар речи. — Прекрасно! — выплюнул он, наконец. — Раз так, пусть она тебя и забирает. Не желаю больше видеть твою уродливую рожу. В особняк не возвращайся. Эстергази доставит твои пожитки еще до темноты.
Граф резко развернулся и зашагал прочь. Но это драматизм ухода, и так сомнительный, был подпорчен тем, что он все же оглянулся через плечо прежде, чем свернуть за угол.
Эйрел испустил усталый вздох.
— Как ты думаешь, на сей раз он всерьез? — спросила Корделия. — Все это «никогда в жизни»?
— Государственные дела вынудят нас общаться. И он это знает. Пусть отправляется домой и насладится тишиной сполна. А там посмотрим. — Он бледно улыбнулся. — Пока мы живы, покинуть поле боя невозможно.
Она подумала о ребенке, чья кровь их связала: ее с Эйрелом, Эйрела с Петром, Петра с нею. — Похоже, так. — Она виновато поглядела на Ботари. — Простите, сержант. Я не знала, что граф может уволить оруженосца, который ему присягал.
— Формально как раз не может, — объяснил Эйрел. — Ботари просто перевели на службу к другой ветви семьи. К тебе.
— Ох. — «Именно то, о чем я всегда мечтала: мое собственное личное чудовище. Что мне с ним теперь делать, прятать его в шкафу?» Она потерла переносицу, поглядела на свои ладони. Эта ладонь лежала поверх руки Ботари на эфесе шпаги. Так. И вот так.
— Лорду Майлзу понадобится телохранитель, верно?
Эйрел заинтересованно склонил голову. — Ну да.
На лице Ботари отразилась такая напряженная надежда, что у Корделии перехватило дыхание. — Телохранитель, — проговорил он, — и защитник. Ни одна шваль не испортит ему жизни, если… Позвольте мне, миледи.
«Позвольте мне». Если считать по слогам, почти что «люблю тебя». — Это будет… — «невозможно, безумно, опасно, безответственно», — … мне очень приятно, сержант.
Его лицо осветилось, буквально вспыхнуло. — Могу я приступить прямо сейчас?
— А почему нет?
— Тогда я буду ждать вас там, — он кивнул в сторону лаборатории Ваагена и проскользнул в дверь. Корделия представила, как сержант стоит, прислонившись к стене, бдительный и настороженный. Остается надеяться, что его зловещий вид не заставит врачей слишком разнервничаться и уронить своего хрупкого пациента.
Эйрел шумно выдохнул и обнял ее. — Скажи, у вас, бетанцев, есть детские сказки про ведьм, которые приносят подарки новорожденным?
— И добрых, и злых духов в этой истории предостаточно, верно? — Они прижалась к его плечу, к жесткой ткани мундира. — Не знаю, предназначался ли нам Ботари в качестве благословения или проклятия. Но, держу пари, любую шваль он действительно удержит на расстоянии. Кем бы она ни была. Какие странные подарки получил наш цыпленок на день рождения.
Они вернулись в лабораторию и внимательно выслушали окончание лекции врача об особых потребностях и слабых местах Майлза, согласовали сроки первого этапа лечебных процедур и плотно укутали младенца, чтобы везти домой. Он был такой крошечный, этот комочек плоти, меньше котенка, и когда Корделия, наконец, взяла его на руки, то поняла, что касается сына в первый раз с тех пор, как операция их разделила. На мгновение она запаниковала. «Запихните его в репликатор еще на восемнадцать лет, я не справлюсь…!»
Нет, дети могут не быть благословением, но произвести их на свет, а потом подвести — это точно проклятие. Это даже Петр понимает.  
Эйрел придержал перед ними дверь.

«Добро пожаловать на Барраяр, сынок. Войди в этот мир: мир богатства и нищеты, мучительных перемен и укоренившихся традиций. Получи свой день рождения: даже два. Получи имя — а  „Майлз “ значит  „солдат “, — но не позволяй его значению властвовать над тобой. Получи искалеченное тело в обществе, которое ненавидит и боится мутаций как самого страшного проклятия. Получи титул, состояние, власть, и всю ненависть и зависть, что им сопутствует. Получи необходимость быть разобранным по кусочкам и собранным вновь. Унаследуй врагов и друзей, которых не ты заводил. Получи деда — выходца из ада. Терпи боль, найди радость, создай свой собственный смысл, потому что вселенная тебе его не предложит. Будь верткой мишенью. Живи. Живи. Живи» .

Эпилог

Форкосиган-Сюрло, пять лет спустя. 
— Ну, Вааген! — пыхтела себе под нос Корделия. — Ты ни разу мне не говорил, что этот маленький бандит вырастет гиперактивным!
Она слетела вниз по лестнице, пробежала через кухню и выскочила на террасу в самом конце каменного дома. Обшарила взглядом лужайки, пригляделась к деревьям, всмотрелась в сверкающее под летним солнцем озеро. Ни шевеления.
Из- за угла вышел Эйрел, в поношенных форменных брюках и выцветшей пестрой рубашке, увидел жену и развел руками. — Там его нет.
— В доме тоже. Вниз или вверх, как думаешь? И где малышка Елена? Держу пари, он там же, где и она. Я запретила ему идти на озеро без взрослых, но уж не знаю…
— Не на озере точно, — прокомментировал Эйрел. — Они и так все утро плавали. Я даже глядеть за ними устал. Я специально засек: за пятнадцать минут он вскарабкался на причал и спрыгнул с него ровно девятнадцать раз. Умножь на три часа.
— Тогда наверх, — решила Корделия. Они поплелись в гору по усыпанной гравием дорожке, по обе стороны от которой росли всякие местные, земные и просто экзотические кусты и цветы. — Подумать только, — задыхаясь, пожаловалась она, — я еще мечтала о дне, когда он начнет ходить!
— Эта энергия копилась пять лет, а теперь вырвалась на свободу, — сделал вывод Эйрел. — Хорошо, что так, а не в отчаянии и попытках навредить самому себе. Одно время я этого боялся.
— Да. А ты заметил, что со времени последней операции это его бесконечное щебетание сошло на нет? Сперва я радовалась, а теперь боюсь: что если он вообще онемеет? Кстати, я даже не знала, что тот морозильный элемент разбирается. Немой инженер…
— Полагаю, э-э, речевая и двигательная активность в конце концов уравновесят друг друга. Если он выживет.
— Нас, взрослых, много, а он один. Мы должны легко одерживать верх. Но почему у меня такое чувство, словно мы в окружении превосходящих сил противника? — Наконец, они добрались до вершины холма. В ложбине под ними виднелись графские конюшни — полдюжины деревянных и каменных строении, выкрашенных красным, огороженные паддоки, пастбища, засеянные ярко-зеленой земной травой. Видно было лошадей, но детей нигде не было. Ботари до конюшен добрался первым, он же выходил из одного здания, направляясь в другое. До Эйрела с Корделией донесся его окрик, приглушенный расстоянием: — Лорд Майлз?!
— О боже, надеюсь, он не вспугнет лошадей Петра, — вздохнула Корделия. — Как ты думаешь, на этот раз попытка примирения нам удастся? Ведь Майлз наконец-то ходит.
— Прошлым вечером за ужином он держался довольно мирно, — рассудительно заметил Эйрел.
— Это я держалась мирно, — пожала плечами Корделия. — А он обвинил меня в том, что я морю сына голодом, поэтому он растет карликом. А что я могу поделать, если мальчишка предпочитает играть с едой, а не есть? Я не хотела бы пичкать его гормонами роста: Вааген совершенно не уверен, как они скажутся на прочности костей.
Эйрел ухмыльнулся. — По-моему, диалог с горошинами, которые окружили рогалик и потребовали от него сдаться, был весьма оригинален. Так и видишь их солдатиками в зеленой имперской форме.
— Ага, а от тебя помощи никакой: ты только смеялся, вместо того, чтобы запугать его всякими строгостями, как истинный отец.
— Я не смеялся.
— У тебя глаза смеялись. И он это тоже видел. Обвел тебя вокруг пальца.
Чем ближе они подходили к зданиям, тем явственней чувствовался в воздухе запах — теплый лошадиный дух и аромат их неизбежных органических отходов.
Из двери появился Ботари, увидел их и виновато развел руками. — Я только что видел Елену. Велел ей слезть с сеновала. Она сказала, что лорда Майлза там нет, но он где-то поблизости. Простите, миледи: когда он сказал, что хочет посмотреть на животных, я не понял, что он имеет в виду «немедленно». Уверен, я его сейчас же отыщу.
— Я надеялась, что Петр предложит показать нам конюшни, — вздохнула Корделия.
— Мне казалось, ты не любишь лошадей, — удивился Эйрел.
— Ненавижу. Но я полагала, это заставит старика разговаривать с Майлзом по-человечески, а не смотреть поверх его головы, точно на цветок в кадке. Майлз без ума от этих тупых зверюг. Пойдем отсюда, не хочу тут задерживаться. Это место такое… совсем как твой отец. — «Архаичное, опасное и требующее быть постоянно начеку».
Легок на помине, появился граф — вышел из дверей старого каменного склада для фуража, сматывая на ходу какую-то веревку. — А, вот вы где, — поприветствовал он их безо всякого выражения, но достаточно дружелюбно подошел поближе. — Вряд ли вам захочется взглянуть на мою новую кобылку…
Голос его был таким ровным, что Корделия решительно не могла понять, ждет он от нее отказа или согласия. Но нельзя было упускать случай. — Майлз наверняка захочет.
— Хм.
Она обернулась к Ботари. — Почему бы вам не…
Но Ботари в смятении уставился на что-то за ее плечом, приоткрыв рот. Корделия резко повернулась. Из конюшни рысил один из самых здоровенных графских коней: без седла, уздечки, поводьев, вообще безо всего, за что можно было бы ухватиться. В его гриву впился, точно репейник, крошечный темноволосый мальчишка. Его острое личико освещала смесь восторга и страха. Корделия чуть в обморок не хлопнулась.
— Мой привозной жеребец! — в ужасе взвыл Петр.
Чисто машинально Ботари потянул из кобуры парализатор и застыл, не понимая, в кого и куда стрелять. Если лошадь упадет и придавит своего крошечного наездника…
— Смотри, сержант! — окликнул его радостный тонкий голосок Майлза. — Я тебя выше!
Ботари бросился к нему. Вспугнутая лошадь попятилась и перешла на легкий галоп.
— …и бегаю быстрее! — Слова унеслись прочь в равномерном стуке копыт. Лошадь исчезла за углом конюшни.
Четверо взрослых бросились следом. Криков Корделия больше не слышала, но когда они вылетели из-за угла, Майлз лежал на земле, а конь стоял чуть поодаль и, вытянув шею, пощипывал траву. Заметив людей, жеребец недружелюбно фыркнул, поднял голову, переступил с ноги на ногу, но потом снова принялся пастись.
Корделия упала на колени рядом с сыном, но он сам уже садился, отмахиваясь от нее. Майлз был бледен и чересчур знакомым жестом прижимал правую руку левой.
— Видишь, сержант? — пропыхтел он. — Я могу ездить верхом, могу!
Петр, направлявшийся к коню, замер на полушаге и поглядел на него с интересом.
— А я не говорил, что вы не можете, — чуть ли не оправдывался сержант, — я говорил, что вам нельзя.
— А-а.
— Снова сломали? — Ботари кивком показал на руку.
— Ага, — вздохнул мальчик. У него на глазах выступили слезы боли, но он крепко сжал зубы, чтобы не дать голосу дрогнуть.
Сержант что-то проворчал, закатал Майлзу рукав и прощупал предплечье. Майлз зашипел сквозь зубы. — Ну да. — Ботари потянул его руку, повернул, выровнял, извлек из кармана пластиковую манжету-фиксатор, натянул на руку Майлза и надул. — Вот так, пусть доктор посмотрит.
— Вы что, не могли как следует… запереть эту ужасную лошадь? — возмущенно спросила Корделия у свекра.
— И вовсе она не ужасная, — запротестовал Майлз, поднимаясь на ноги. — Она самая красивая.
— Вот как? — спросил граф напрямую. — А с чего ты это взял? Из-за коричневой масти?
— Потому что она лучше всех скачет, — с энтузиазмом объяснил Майлз, подпрыгивая на месте в попытках изобразить, как именно скачет лошадь.
Вот тут он завладел вниманием деда целиком. — Именно так, — озадаченно подтвердил граф. — Он у меня будущий фаворит на выездку… А тебе нравятся лошади?
— Они классные. Они чудесные. — Майлз извернулся.
— А твоего отца я так и не смог ими заинтересовать. — Во взгляде графа, брошенном на Эйрела, читалась обида за сыновью неблагодарность.
«И слава богу», подумала Корделия.
— Спорим, на лошади я буду ехать так же быстро, как все, — предложил Майлз.
— Сомневаюсь, — заметил Петр холодно, — если судить по тому, что мы только что видели. Если ты собираешься заняться верховой ездой, ты должен делать это правильно.
— Научи меня, — предложил Майлз немедленно.
Брови графа полезли на лоб. Он глянул на Корделию и кисло улыбнулся. — Если твоя мать разрешит. — И отвернулся, самодовольно чувствуя себя в полной безопасности, поскольку знал, что за глубокую нелюбовь испытывает Корделия к этим зверюгам.
Корделия прикусила язык, едва не выпалив «Только через мой труп!», и принялась стремительно соображать. Эйрел сверлил ее взглядом, подсказывая что-то, но что именно. Неужели это новое покушение Петра на жизнь ее сына? Граф хочет, чтобы ее мальчика растоптали, задавили, чтобы он разбился… или вымотался? А это мысль…
Риск или безопасность? Последние несколько месяцев, с того самого момента, как Майлзу стала доступна вся роскошь передвижения, Корделия жила в постоянной изматывающей панике. Она изо всех сил пыталась уберечь сына от травм, а он все время тратил на отчаянные попытки сбежать из-под ее надзора. Если они и дальше будут так воевать, скоро или она свихнется, или он.
Если она не может держать его в вате, может, приемлемой альтернативой будет научить его справляться с жизненными опасностями? Например, плавает он уже как рыба. Огромные серые глаза глядели на нее с отчаянной, безмолвной мольбой: «Разреши, разреши, разреши…» Интенсивности этого излучения хватило бы, чтобы проплавить сталь.
«Я могу драться за тебя со всем миром, но будь я проклята, если знаю, как спасти тебя от самого себя». Давай, малыш.
— Разрешаю, — согласилась она, — если с тобой рядом будет сержант.
Ботари стрельнул в нее взглядом, в котором ужас смешался с упреком. Эйрел потирал подбородок, его глаза сияли. Граф был совершенно ошарашен — он и не предполагал, что в ответ на свой блеф услышит «да».
— Здорово! — обрадовался Майлз. — А можно у меня будет своя лошадь? А можно вот эта?
— Только не эта! — с негодованием среагировал граф. Потом глубоко вздохнул и добавил. — Может, пони?
— Лошадь, — настаивал Майлз, внимательно наблюдая за лицом деда.
Корделия узнала Режим Молниеносного Натиска — насколько она могла судить, он включался у Майлза инстинктивно при малейшей уступке оппонента. Малыш мог бы выбивать контрибуцию по мирному договору из цетагандийцев. Интересно, сколько лошадей он бы, в конце концов, выторговал сейчас?
— Пони, — вмешалась она, приходя на помощь графу, который еще не осознал, как сильно он будет нуждаться в поддержке. — Смирный пони. Смирный маленький пони.
Петр поджал губы и посмотрел на невестку с вызовом. — Может, дело дойдет и до лошади, — обещал он Майлзу. — Заслужи это право, если будешь хорошо учиться.
— А можно мне начать прямо сейчас?
— Сперва надо показать доктору твою руку, — твердо пресекла эту попытку Корделия.
— Но не обязательно ждать, пока она заживет, да?
— Это тебе урок: не ломать себе что попало.
Петр посмотрел на Корделию из-под полуопущенных век. — Вообще-то обучение выездке начинается на корде. Пока учишься правильной посадке в седле, руками пользоваться не разрешается.
— Правда? Ух ты! — обрадовался Майлз, впечатленный этим объяснением. — А что еще…?
Когда Корделия уходила за личным врачом, сопровождающим бродячий цирк, — то есть, конечно, свиту — лорда Регента, Петр уже без проблем изловил своего коня (еще бы, ведь в кармане у него был сахар) и объяснял Майлзу, как превратить простую веревку в недоуздок, с какой стороны подходить к зверюге и как ею управлять. Мальчик, ростом старику едва по пояс, впитывал рассказанное, как губка, задрав лицо, выражавшее самую страстную сосредоточенность.
— Хочешь пари — кто у кого будет ходить на корде к концу недели? — шепнул Эйрел ей на ухо.
— Силы фатально неравны. Надо сказать, за месяцы, которые Майлз провел неподвижно в этом чудовищном позвоночном корсете, он научился безошибочно очаровывать людей. Самый эффективный и долгоиграющий способ управлять теми, кто вокруг тебя, и заставлять их исполнять твои желания. Но я рада, что он предпочел в качестве стратегии обаяние, а не искусное нытье. Наш сын — самое своевольное маленькое чудовище на свете, но он ухитряется сделать так, что окружающие этого не замечают.
— Да, шансов у графа нет, — согласился Эйрел.
Корделия улыбнулась, представив себе эту картину, потом посерьезнела. — Как-то раз, когда мой отец вернулся в домой из астроэкспедиции, мы с ним делали модели планеров. Чтобы планер полетел, нужно две вещи. Первая — разогнать его на старте. А вторая — вовремя отпустить. — Она вздохнула. — Научиться вовремя отпускать было самым трудным.
Петр, конь, Ботари и Майлз скрылись в конюшне. Судя по жестикуляции, Майлз выпаливал один вопрос за другим со скоростью лесного пожара.
Они с Эйрелом двинулись вверх по склону. Он обнадеживающе стиснул руку Корделии. — Я верю, что этот планер будет парить высоко, милая капитан.